В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

боялся всю жизнь, оказался единственным способом наконец получить то, чего действительно хотел. Может быть, страх и решимость всегда идут рядом, думает он, просто раньше он путал одно с другим, принимая страх за окончательный вердикт, а не за просто одно из чувств, которые можно преодолеть.

Но теперь у меня есть то, ради чего стоит через всё это пройти, — думает он, глядя на спящую Веру рядом, её голова осторожно опустилась на его плечо где-то над облаками. Он боится пошевелиться, боится спугнуть даже эту простую, невесомую близость.

Он вспоминает слова матери — про настоящую цену, про выбор без всяких условий — и понимает: отказ от наследства был только первым шагом. Настоящее испытание начнётся дома, когда придётся защищать то, что он наконец обрёл, от всех, кто попытается это разрушить, включая, возможно, его самого — ту его часть, что всю жизнь училась убегать от ответственности за собственные чувства.

Он думает о расколотом короле на полке отцовского кабинета — о том, как отец повернул трещину к стене, чтобы никто не видел изъяна. Может быть, впервые в жизни он готов сделать ровно противоположное: показать свою трещину открыто, не прятать её, а признать, что был сломан, и позволить кому-то — Вере, матери, самому себе — увидеть эту трещину и всё равно остаться рядом.

Он закрывает глаза, чувствуя тепло её волос у своей щеки, и впервые за много лет засыпает без единой мысли о побеге — куда угодно, лишь бы не смотреть в лицо собственной уязвимости. Потому что сейчас, здесь, над облаками, он наконец не боится быть уязвимым перед единственным человеком, который, кажется, готов принять его именно таким.

Его тиски. Глава 16

Первые недели после возвращения из Парижа проходят иначе, чем всё, что было раньше в их браке, — не безоблачно, но честно. Никита держит слово, данное в то последнее парижское утро: не торопит, не давит, ждёт, пока Вера сама решит, когда будет готова к следующему шагу. Он видит, как медленно, но верно тает лёд между ними — короткие улыбки за завтраком, случайные прикосновения, которые больше не кажутся ни вынужденными, ни украденными.

Он учится новому для себя языку — не языку требований и вопросов, а языку простого присутствия. Приносит ей чай в мастерскую, не спрашивая, хочет ли она компании, просто ставит чашку рядом и уходит, если она поглощена работой. Замечает, когда она устала больше обычного, и без напоминаний берёт на себя часть домашних мелочей, которые раньше даже не приходили ему в голову. Однажды вечером застаёт её за работой над тем самым эскизом пиджака, о котором она рассказывала ему в Париже около витрины, — и на этот раз позволяет себе просто сесть рядом, молча наблюдая, как она подбирает нужный оттенок нити, не чувствуя ни малейшего укола прежней ревности к её увлечённости.

Отец, узнав об отказе от наследства официально, оформленном через юристов, реагирует с холодной, деловой сдержанностью — подписывает необходимые документы, ни разу не срываясь на прежние угрозы, хотя Никита видит по его лицу, что решение до сих пор даётся ему нелегко. Совет директоров, вопреки опасениям, воспринимает новость с меньшим драматизмом, чем можно было ожидать, — компания продолжает работать, кто-то другой со временем займёт освободившееся место преемника, и мир не рушится, как пугал отец.

Наступает выходной день, который тянется медленно и спокойно, — первый по-настоящему безмятежный день с момента возвращения из Парижа. Никита проводит утро в своём кабинете, разбирая накопившуюся почту, время от времени поглядывая в окно на сад. Дом наполнен той редкой, ленивой тишиной выходного дня, когда никуда не нужно спешить.

Он не сразу понимает, что тишину нарушил требовательный звонок домофона где-то в глубине дома, а потом — голоса у ворот, один из которых явно принадлежит Вере, а другой показался очень знакомым. Никита откладывает бумаги, поднимается из-за стола, ещё не придавая этому особого значения, — мало ли кто мог позвонить в выходной, — и подходит к окну кабинета, чтобы проверить, что происходит.

То, что он видит, заставляет кровь мгновенно застыть в жилах.

Вера лежит на брусчатке у ворот, а над ней стоит Кристина — растрёпанная, с искажённым яростью лицом, — а за её спиной ещё две девушки, явно приехавшие не для мирного разговора.

Никита выбегает из дома, не помня, как открыл дверь, — расстояние до ворот преодолевает за секунды, которые кажутся ему вечностью. В голове проносится лишь одна мысль, вытесняющая всё остальное: только не она, только не снова.

— Вера! — он опускается на колени рядом, осторожно ощупывает её ногу, чувствуя, как трясутся руки от адреналина. — Что случилось? Ты можешь встать?

— Кажется, вывихнула, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы.

Он помогает ей подняться, одной рукой поддерживая за талию, позволяя опереться на себя всем весом, — и только когда она устойчиво стоит, прижавшись к нему, он делает полшага в сторону, оказываясь между Верой и Кристиной, заслоняя её собой. Только после этого поворачивается к Кристине — и внутри него разгорается ярость такой чистоты, какой он не испытывал никогда прежде. Не та обжигающая, слепая злость, что толкала его к крикам и обвинениям в адрес Веры несколько недель назад, — а нечто иное, направленное точно, безошибочно на источник настоящей угрозы.

— Что ты здесь делаешь? — голос звучит тихо, слишком тихо для той бури, что бушует внутри, — и эта тишина пугает сильнее любого крика.

— Никита, я просто хотела...

— Мне неважно, чего ты хотела, — обрывает он, не повышая голоса ни на градус. — Между нами давно ничего нет. Ты приходишь сюда, к моему дому, распускаешь руки, толкаешь мою жену — и после этого ещё смеешь мне что-то говорить?

— Твою жену? — она пытается усмехнуться, но голос предательски дрожит.

— Это было ошибкой, за которую я извинился давным-давно. Больше не приближайся ни ко мне, ни к моей семье, — говорит он тихо, отчётливо разделяя слоги, и в этой тишине звучит страшнее любого крика.

Кристина смотрит на него ещё секунду — в глазах мелькает что-то похожее на настоящее отчаяние, но она справляется с собой, разворачивается и уходит, садясь в машину, а следом за ней — обе притихшие спутницы.

Никита провожает взглядом уезжающую машину, пока та не скрывается за поворотом, а потом снова оборачивается к Вере — и вся жёсткость в его лице мгновенно тает, сменяясь тревогой.

— Идти можешь?

— Не очень, — признаётся она, поморщившись от новой вспышки боли.

Он подхватывает её на руки, легко, будто она ничего не весит, и несёт