В тисках чужого выбора - Светослава Левкой

Где-то внизу, в кабинете, отец, вероятно, всё ещё сидит за столом с расколотым королём на полке — тем самым напоминанием о том, как легко спрятать трещину и как трудно признать, что она вообще существовала. Никита думает о том, что однажды, может быть, стоит предложить отцу наконец починить эту фигуру, чтобы показать, что вещь всё ещё можно чинить, даже после того, как она сломалась.

Финал. Глава 17

Спустя несколько месяцев после случившегося у ворот их жизнь входит в тот редкий, устойчивый ритм, о котором Никита раньше даже не позволял себе мечтать всерьёз. Вера полностью погружена в развитие своего бренда — первая небольшая коллекция уже получила тёплые отклики на локальной выставке молодых дизайнеров, и мастерская давно перестала вмещать все её замыслы. Никита, освоившись в новой роли — уже не наследника, а просто наёмного управленца в компании отца, — с удивлением обнаруживает, что чувствует себя свободнее и увереннее, чем когда-либо чувствовал себя тем, кем его готовили стать.

Однажды вечером, когда они лежат рядом в темноте, Никита долго молчит, прежде чем решается заговорить о том, что вынашивал в мыслях уже некоторое время.

— Я сегодня видел, как ты играла с малышом Кати на дне рождения, — говорит он тихо, обводя пальцем линию её плеча. — Ты вся светилась. Я такой тебя ещё не видел.

Вера поворачивается к нему, приподнимаясь на локте, чуть улыбаясь.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что я весь вечер потом представлял, какой была бы наша жизнь с маленьким человеком, который наполовину ты, наполовину я, — признаётся он, чувствуя, как сердце колотится сильнее обычного, будто он снова стоит перед отцом в кабинете, только на этот раз ставки куда более личные. — Я хочу этого. По-настоящему хочу. А ты? Хочешь ли ты этого со мной?

Вера молчит несколько долгих секунд, и Никита успевает пожалеть о вопросе, испугавшись, что поторопился, — но потом видит, как в её глазах загорается что-то тёплое, почти застенчивое.

— Я думала об этом тоже, — признаётся она, беря его ладонь в свою. — Уже некоторое время. Просто не решалась сказать первой, боялась, что для тебя это будет слишком быстро.

— Быстро или нет — не имеет значения, — он притягивает её ближе, целует в висок. — Важно, что мы оба этого хотим. Вместе.

Вера смеётся — тихо, счастливо — и обвивает руками его шею.

— Вместе, — соглашается она.

Беременность подтвердилась спустя пару месяцев. Вера переносит её на удивление легко — разве что с первых недель начинает мучиться утренней тошнотой, из-за которой Никита обучается готовить имбирный чай лучше, чем когда-либо готовил хоть что-то в своей жизни. Марина Аркадьевна суетится вокруг невестки с плохо скрываемой радостью, вспоминая собственную беременность и то, каким несносным ребёнком рос сам Никита. Даже Аркадий Львович, узнав новость, позволяет себе редкую, почти застенчивую улыбку — и присылает через несколько дней огромный букет цветов с короткой запиской: «Поздравляю!».

Роды начинаются раньше срока на неделю, ночью, застав обоих врасплох. Никита за рулём машины по дороге в больницу нарушает, кажется, каждое правило дорожного движения, одновременно пытаясь успокоить Веру и не потерять управление от собственной паники.

— Дыши, — повторяет он снова и снова, хотя сам едва дышит от волнения. — Просто дыши, всё будет хорошо.

Роды длятся почти всю ночь. Никита проводит эти часы в коридоре, меряя шагами больничный холл с той же лихорадочной энергией, с какой когда-то мерил шагами двор дома, ожидая её возвращения из бара, — только на этот раз страх смешан с чем-то похожим на восторженное предвкушение.

Когда наконец раздаётся детский крик, а следом медсестра выходит с улыбкой на лице, у Никиты подкашиваются ноги от облегчения.

— Мальчик, — говорит она. — Мама и малыш здоровы.

Его пускают в палату несколько минут спустя. Вера, измученная, но сияющая, держит на руках крошечный свёрток, и когда Никита подходит ближе, осторожно заглядывая в это маленькое, сморщенное личико, у него перехватывает дыхание.

— Он похож на тебя, — шепчет Вера, чуть подвинувшись, чтобы он мог сесть рядом. — Точная копия, судя по фотографиям, которые показывала твоя мать.

Никита смотрит на сына — на тот же упрямый разрез глаз, что и у него самого в детстве, судя по старым снимкам, на ту же складку между бровями, которая, кажется, уже сейчас, во сне, выражает совершенно взрослую сосредоточенность, — и чувствует, как к горлу подкатывает ком, какого он не испытывал никогда прежде.

— Как назовём? — спрашивает он тихо, боясь потревожить это хрупкое, драгоценное спокойствие.

— Матвей, — отвечает Вера сразу же, будто давно уже решила. — В честь моего отца.

Никита кивает, чувствуя, как что-то внутри сжимается от целого клубка чувств: благодарности за то, что ему позволили стать частью этой памяти, и тихой, глубокой печали о человеке, которого он никогда не знал лично, но чья последняя воля — присмотреться друг к другу — в итоге привела их именно сюда, к этой крошечной, спящей жизни на руках у женщины, которую он любит больше всего на свете.

Самойловы навещают их в первую же неделю — Виктор с плюшевым медведем размером больше самого младенца, Лилия — с целым пакетом советов, которые тут же начинает выдавать Вере, даже не успев толком раздеться в прихожей.

— Ну наконец-то! — Лилия заглядывает в кроватку, расплываясь в умилении. — Вы вдвоём такие красивые, такие настоящие — я всегда знала, что у вас будет прекрасный малыш. Смотри, Витя, вылитый отец, только глаза, кажется, мамины.

Первые ночи с Матвеем оказываются куда труднее, чем Никита мог вообразить. В одну из таких ночей, когда сын категорически отказывается засыпать, а Вера, вымотанная предыдущими бессонными сутками, наконец забывается тяжёлым сном, Никита забирает беспокойно кричащего младенца из кроватки и начинает медленно ходить с ним по комнате, тихо покачивая.

— Тише, тише, — шепчет он, чувствуя себя удивительно нужным в этот момент. — Я знаю, знаю, что тебе не нравится этот мир. Мне тоже иногда не нравился. Но обещаю, я буду стараться сделать его для тебя чуть добрее, чем он был для меня.

Матвей понемногу затихает под мерное покачивание и звук его голоса, и когда крошечные пальчики неожиданно сжимаются вокруг его указательного пальца, у Никиты перехватывает дыхание сильнее, чем перехватывало его когда-либо в кабинете отца или на переговорах с самыми серьёзными партнёрами. Он стоит так ещё долго, покачивая уснувшего сына, глядя в окно на тёмный сад, и думает о том, что в этот момент он держит в