Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– То есть я садист? – начинаю закипать. – А может, это ты неадекватна? Вернее, излишне тороплива и небрежна? Эта непонятая тобой сцена – основа всего фильма. Отношения строятся на соучастии. Он ее смешит, они спорят, поддевают друг друга, но оба они сумасшедшие и живые, и даже делать глупости, даже передразнивать гнусавый голос Дональда Дака – это что-то особенное, что-то общее.

– Легко поверить, когда смотришь кино. Реальная жизнь несколько иная – не знаю, в курсе ли ты.

Расстегивая пальто, она направляется к гардеробу у входа, а я демонстрирую фотоаппарат одной из менеджерш выставки, объясняя, что мне разрешено фотографировать. Грейс снимает пальто, и я наконец-то вижу ее платье.

Твою ж мать!

У платья квадратный вырез, открывающий ложбинку между грудями. Сглатываю, принуждая себя отвести глаза оттуда, но в голове упорно маячит видение маленьких крепких сисек. Если я немедленно это не прекращу, все кончится плохо. Рукава длинные, пышные, плиссированный атлас окутывает фигуру, подчеркивая тонкую талию, мягкие бедра и попу-персик.

Да, она жуткая стерва, но попа Грейс Митчелл должна быть объявлена национальным достоянием. Мне вспоминается строка из одиннадцатого сонета Неруды: «Я жажду твоих уст». Соблазн схватить ее за руку делается нестерпимым. С Митчелл, одетой так, вечер обещает быть длинным и очень трудным. Меня бросает в жар, я непроизвольно расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки.

Пока она таскалась в спортивной одежде невероятных расцветок, все было куда проще. Сегодня же все чересчур. Я уже забываю, кто именно эта владелица сногсшибательной попки, а забывать-то нельзя ни в коем случае. Почувствовав мой взгляд, она оборачивается:

– Ты сегодня какой-то напряженный, Говард. У тебя проблема с выставками?

– Никаких проблем.

– А выглядит ровно наоборот.

От ее выреза у меня кружится голова и ширинка брюк вновь делается тесной.

– Никаких проблем, я сказал!

– Вот и славненько – раньше начнем, раньше свалим.

Быстро обрести самообладание – сложная задача, когда перед тобой шествует Грейс с ее сногсшибательной кормой. Входим в выставочный зал.

– Это еще что? – Она оборачивается ко мне с вытаращенными глазами. – Ты не говорил…

– Что тема выставки – эротика? – заканчиваю я ее фразу. – Предпочел не возбуждать тебя заранее. Поблагодари меня, Митчелл.

На выставку отобрали произведения современного и не очень искусства, имеющие один общий знаменатель – эротику. Грейс реагирует на это обычным для нее раздраженным фырканьем и, тихонько ругаясь под нос, обходит экспозицию.

– Здравствуйте, – приветствует нас женщина лет сорока в маленьком черном платье. – Добро пожаловать на «Эрос и искусство». Вы сотрудники «Розовых книг», верно? Я Селин, одна из кураторов мероприятия.

Пожимаю ее руку с выкрашенными белым лаком ногтями, мы с Грейс по очереди представляемся.

– Вот рекомендуемый маршрут просмотра с подробными объяснениями. – Селин протягивает два буклета. – Если желаете, чтобы произведения искусства вам прокомментировали, могу позвать кого-нибудь из сотрудников.

– Не стоит, – поспешно отказываюсь я. – Будет лучше, если мы посмотрим как обычные посетители.

Грейс переминается с ноги на ногу, поджимает губы и досадливо ухмыляется.

– Прекрасная идея! Желаю вам получить удовольствие. Там, дальше, вы найдете шведский стол и открытый бар – все на тему афродизиаков. – Она пристально, с интересом смотрит на меня, потом улыбается Митчелл. – Если бы у меня был такой сопровождающий, как мистер Говард, удовольствия было бы еще больше.

Отвечаю на комплимент улыбкой и иду вслед за девицей, крайне недовольной тем, что́ находится здесь со мной. Движемся вдоль правой стены зала. Люди есть, но не много: сегодня на вернисаж приглашены только культурные сливки города.

– Умерь энтузиазм, – подкалываю я Грейс, видя, как она с кислой миной раскрывает буклет.

Шелест голосов перекрывается музыкой: в центре зала пианист наигрывает блюз, обостряя интимность обстановки. Приглушенный теплый свет и красные софиты дополнительно подогревают атмосферу.

– Майолика Франческо Урбини, – читает Грейс, когда мы подходим к небольшой декоративной тарелке в обрамлении белого холста, потом поднимает глаза. – Но это же… – Она ойкает, а я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, хотя это сложно, при виде ее потрясенной физиономии.

– Много-много маленьких пенисов, – подсказываю я.

Изображенное в профиль лицо составлено из подогнанных друг к другу золотисто-желтых фаллосов.

– Анатомически реалистично, учитывая шестнадцатый век, – замечаю я.

– Откуда знаешь? – хмуро косится она. – Ты же еще не открывал буклет.

– Я бывал в Европе, я же говорил. В том числе в Италии. Это, – я показываю на блюдо, – эпоха Возрождения.

Митчелл не утруждается напоминанием, какой я зануда, однако выражение ее лица говорит само за себя. Переходим к следующему произведению.

– Давай разделимся, – предлагает она у картины другого итальянца, на сей раз семнадцатого века: «Шоколад» Алессандро Маньяско.

– Хочешь лишить меня своих очаровательных гримас? Нет, спасибо. Уверен, ты станешь гвоздем сегодняшней выставки.

– «В роскошном интерьере, имеющем мало общего с кельей, но куда больше – с бодуаром…» – читает она ровным голосом.

– С будуаром, – перебиваю я, поправляя. – Там «у». Это дамская гостиная.

Грейс награждает меня очередным яростным взглядом. Когда она сердится, становится еще красивее.

– Взялся за мое произношение? Плевать мне, что такое будуар и как правильно он читается. Обойдем тут все по-быстрому, ты сделаешь свои чертовы фоточки, и сваливаем. Перепишу все слово в слово вот отсюда, – она машет буклетом, – и с главой покончено.

Следующая картина еще откровеннее членоголового блюда.

– «Загляни за задник. Что скрывают обратные стороны старинных картин?» – читает Грейс.

Перед нами изображение молящейся монахини. Рядом – фотография обратной стороны.

– Ну, если они скрывали такое, значит работы Мартина ван Мейтенса, – читаю я имя на табличке, – были весьма востребованы в восемнадцатом веке.

Грейс закатывает глаза.

– Что опять не так? Художник заранее предвидел современное порно с монашками.

– А ты у нас за эксперта. – Она проходит дальше, игнорируя голый монашеский зад.

– Вовсе нет, но перверсия запретного плода весьма распространена в церковных кругах.

Миновав еще несколько работ того же уровня, оказываемся перед настоящей жемчужиной выставки, и лицо Грейс меняется.

– Ради такого стоило сюда прийти, согласна?

Галерее удалось выпросить у венского коллекционера «Данаю» Густава Климта.

– Черт побери, – произносит она, любуясь картиной.

– Климт любил женщин вообще и миф о Данае в частности, он нарисовал сотни эротических работ, – говорю я негромко, подойдя к Грейс вплотную, так что мой черный рукав касается ее красного, слегка шуршащего.

Девушка на картине лежит, свернувшись клубочком, словно задремала в кресле. Нет ничего, кроме ее тела, и наше внимание скользит по рыжим волосам и бедрам.

– Климт считал, что женщина – это спираль, – объясняю я. – Левая рука Данаи опускается и…

Близость Грейс безумно влечет, ее духи околдовывают, и мой голос немного хрипнет.

– Она