Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– Сэндвич с пастрами и бутылку светлого, – говорю я.

– То же самое, – добавляет Мэтью, улыбаясь официантке, которая, похоже, поняла, о каком фильме он говорил. – Я думал, ты сыта.

– Говядина станет ничтожной компенсацией за удлинение вечера с тобой.

Столик из знаменитой сцены отмечен свисающей с потолка круглой табличкой: «Здесь Гарри встретил Салли… Надеемся, вы сможете получить то же, что и она».

– Смотри, Митчелл, столик свободен. Мы хорошо сделали, что заглянули сюда.

Качаю головой и смиренно пересаживаюсь:

– Теперь тебе следует сказать: «Большинство женщин иногда делают это». А я отвечу: «Мои этого не делали». И так далее.

Мои глаза невольно сужаются.

– Я не буду имитировать оргазм, даже не рассчитывай.

Соображаю, что поднесла ему прекрасный повод позубоскалить на мой счет и прикусываю язык. Поздно.

– О нет, разумеется, на подобное я не рассчитываю. Если когда-нибудь я услышу, как ты стонешь от удовольствия, это будет потому, что я тебе его доставлю.

«Так. Не краснеть! Не сглатывать! Не сдаваться!» – приказываю себе. Да чтоб его! Он опять меня спровоцировал и отправил в аут мою гормональную систему.

– Когда-нибудь? Скажи лучше – никогда, – пытаюсь я отбиться.

– Ты уже это сказала.

– Я тут не для того, чтобы…

– Да-да, знаю. Иначе ты не была бы столь сварлива. Однако на выставку мы приехали не затем, чтобы ты там строила глазки парням, Митчелл.

Придушу его, ей-богу!

Официантка ставит перед нами сэндвичи с чудовищным количеством говядины, маринованной в специях, тем самым прерывая наш спор. Когда она уходит, Мэтью принимается уговаривать меня поесть:

– Может быть, тогда ты станешь подобрее?

И сам вгрызается в сэндвич.

– И как ты рассчитывал здесь работать? У нас с собой ничего нет.

– Ошибаешься, Митчелл. – Он кивает на рюкзак с фотоаппаратом.

Пару раз откусив от сэндвича – что всякий раз придавало его физиономии выражение похотливого сатира, – он вытирает руки и расстегивает молнию рюкзака. Слизывает с губ остатки соуса и блаженно закрывает синие глаза.

Господи, как бы мне хотелось самой стать этим сэндвичем! Нет, я не могла всерьез такого подумать. Грейс, приди в себя, черт побери!

– Вот так, – умиротворенно говорит Говард, вытаскивая из заднего отделения рюкзака ноутбук. – Нас ждет ночь длиной в двадцать восемь тысяч знаков, Митчелл.

Он криво улыбается и, пока загружается ноутбук, вновь откусывает от чертова сэндвича. Обычно смотреть на людей за едой противно, однако наблюдать, как он слизывает с верхней губы пивную пену, – это… Сколько же специй они вбухали в говядину? Прямо в жар бросает.

– Что-то ты сникла.

– Ничего подобного. Я диктую, ты пишешь, или буду писать сразу я?

– Я диктую, и я же пишу. На твои экзерсисы у нас нет времени, так как потом все придется переписывать.

Он открывает файл с путеводителем и принимается за работу.

МЭТЬЮ

Сказать, что мы пьяны, было бы преувеличением. Мы немного навеселе – так вернее. Покидая закусочную в четыре утра, продолжаем, как обычно, собачиться. Видимо, чтобы сохранить форму. Большие красные буквы «КАЦ» вертикальной белой вывески на углу здания отражаются в луже. Пока мы сидели внутри, начался мелкий косой дождик.

– У нас нет зонтика, – замечаю я, вглядываясь в пустую улицу.

– Боишься намочить прическу, профессор? – язвит Грейс и, раскинув руки, кружится, запрокинув голову и глядя в небо.

– Нет.

Принимаю вызов и тоже выхожу под дождь. Мы идем по Хьюстон-стрит. Она делает такое, что приводит меня в экстаз: наклоняется и снимает туфли.

– Терпеть их не могу. – Она фыркает. – Почему у вас, мужиков, обувь может быть одновременно элегантной и удобной, а нам достались эти садистские орудия пыток?

Размахивает красными туфлями, словно собирается их выбросить. Похоже, мокрый и холодный асфальт ее совершенно не смущает.

– Наверное, потому, что ты коротышка, а я нет.

– Вовсе я не коротышка! – Грейс сердито смотрит на меня.

– Хорошо. Ты альтернативно высокая – так лучше?

– Придурок, – провозглашает она, тыча в меня каблуком и немного пошатываясь.

– А ты еще и пьяна, – дополняю портрет я. – И промокла до нитки. Заболеешь, нам надо спрятаться.

– Ни за что, – решительно отказывается она.

Ее прическе пришел конец. Волосы она распустила несколько бутылок пива назад, и теперь они мягкими волнами разбегаются по плечам. Челка растрепалась – у меня не раз возникало искушение ее поправить, однако я предусмотрительно сдерживался. А вот удивительное чувство, которое я испытываю, глядя на расслабленную Грейс, идущую по пустынному Нью-Йорку, игнорировать затруднительно.

– Ты такой… – Она пытается подобрать прилагательное, и выражение лица делается до смешного сосредоточенным.

– Сахарный Пончик? Если пользоваться твоей терминологией, – пытаюсь поддеть ее, чтобы стряхнуть смятение.

– Мне не нравится, когда ты так обо мне говоришь, – надувается она.

– А по-моему, очень даже нравится.

– Ты самонадеянный, самоуверенный, наглый…

– Если мы начнем мериться словарным запасом, Митчелл, ты проиграешь. Так что не стоит.

Она прячет хитрую улыбку и, секунду подумав, произносит:

– Самовлюбленный.

– Раздражительная, – не остаюсь в долгу я.

– Тщеславный.

– Противная, – не уступаю.

– Чванливый.

– Ого! Прилагательные действительно твой конек. Словечко редкое.

Она шутовски кланяется. Дождь слабый, но нескончаемый, наши волосы и одежда давно промокли насквозь.

– Претенциозная, в точности как твой последний пример.

– Напыщенный, особенно когда забираешься на воображаемую кафедру и принимаешься меня поучать.

Господи, если бы не ее желание всегда оставить за собой последнее слово, она была бы неподражаема!

– Нахальная. Такой ты была, когда храпела на моей лекции, Сахарный Пончик.

– Мыльный пузырь.

– А вот это было обидно, – трагическим жестом прижимаю руку к сердцу.

Мы смотрим друг на друга. Я делаю шаг навстречу, она тоже делает шаг. Умираю от желания ее поцеловать. Не чувствую больше ни холода, ни дождя. Есть только ее губы, на которых давно не осталось помады. Да, единственное, чего бы мне сейчас хотелось, – это взять в ладони ее лицо и узнать, каковы эти губы на вкус, заглушить поцелуями злые слова и больше не давать ей ни минуты покоя.

– Не смешно, – говорит она.

– Мы сменили игру? – спрашиваю я. – Если выбор за мной, я бы предпочел заняться кое-чем получше.

Мой голос становится низким и хриплым, а она лишь усугубляет ситуацию, прикусив нижнюю губу. Делаю еще один шаг. Совсем маленький, но делаю.

– Так нечестно, – возмущается она, но голос звучит слабо, точно вздох наслаждения и досады одновременно. – Ты пытаешься сбить меня с толку…

– Нет, Митчелл, я пытаюсь сосредоточиться, потому что могу совершить действия, противные здравому смыслу.

– Какие же? – шепотом спрашивает она.

– Одеваться в красное тебе должно быть запрещено по суду.

– Красное настолько мне не идет? –