Бесчувственный. Ответишь за все - Виктория Кузьмина

Как ему хотелось поставить ее сейчас на это кресло на колени. Раздвинуть стройные ноги. Войти сзади и долго, жестко трахать, наматывая ее светлые волосы на кулак, заставляя выгибаться и стонать.

Но нет. Он видел эти синяки. На ребрах. На бедрах. Как будто ее и правда пинали.

Он убрал руку от лица и пристально посмотрел на нее. Она переминалась с ноги на ногу, нервно теребя рукав.

— Агата, иди к себе в комнату.

Она покачала головой, нахмурившись.

— У тебя кровь. Я видела. Давай я помогу тебе… — она запнулась, затем продолжила с новой решимостью, — Позволь мне обработать раны.

Он с силой поставил стакан, и хрусталь жалобно звякнул. Рванувшись с кресла, он подошел к ней вплотную, заставляя отступить на шаг.

Маленькая. Какая же она маленькая и хрупкая. Человеческая самка. Они все хрупкие. Стоит ему посильнее сжать — и эти тонкие косточки захрустят. Люди. Слабые. Никчемные. Он это знал.

Но эту… эту ломать не хотелось. Прогнуть под себя? Да. А вот сломить — нет.

Закатал рукава своей дорогой, испачканной рубашки, обнажая предплечья без единой царапины, покрытые лишь старыми, давно зажившими шрамами.

Она нахмурилась еще сильнее, ее брови сомкнулись. Протянула руку и кончиками пальцев, легкими как пух, прикоснулась к засохшему пятну на его рукаве.

— Уже все зажило? — тихо прошептала она.

Сириус наклонился, перехватывая ее тонкие запястья, не давая отступить. Притянул ее ближе, прислонив свое лицо к ее щеке, и почувствовал, как она вся замерла.

— Это не моя кровь, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос прозвучал низко и опасно.

Она вздрогнула, ее глаза округлились, губы приоткрылись в немом «о». Он смотрел на этот влажный, манящий рот и хотел снова захватить его, почувствовать ее трепет, ее вкус.

Представил, как подхватывает ее, заставляя ногами обвить его бедра, и как хорошо было бы, если бы под этим спортивным костюмом ничего не было.

Его отвлек резкий, настойчивый звонок в дверь. Сириус бросил взгляд на часы. Два ночи.

Кого, блядь, принесло в такое время?

Он отпустил ее запястья, почувствовав, как она тут же отпрянула.

— Иди к себе в комнату. И не выходи оттуда. Поняла?

Ей не пришлось повторять дважды. Она рванула с такой скоростью, словно за ней гнались демоны.

Сириус подошел к двери, его лицо исказила гримаса раздражения. Он посмотрел в глазок и тихо, с ненавистью, выругался.

Отец.

29

Дверь в комнату закрылась с тихим щелчком, но я не могла пошевелиться. Прислонившись лбом к прохладной деревянной поверхности, я пыталась перевести дыхание. Все мое тело дрожало от адреналина, и от страха, и от чего-то еще, какого-то темного, стыдного возбуждения, которое никак не хотело утихать.

Я слышала его шаги в гостиной, тяжелые и резкие. Потом — голос, низкий и злой. Не его. Чужой. Я замерла, прислушиваясь, но сквозь толстую дверь разобрать слова было невозможно. Только интонация властная, не терпящая возражений. Холодный ужас, знакомый и липкий, пополз по спине. Отец. Сириус сказал это слово с такой ненавистью, что стало понятно, что ничего хорошего этот визит не сулит.

Медленно отодвинулась от двери, обняв себя за плечи. Спортивный костюм, который я натянула, вдруг показался мне смехотворной защитой. И под ним… под ним все еще горела кожа там, где касались его пальцы. На губах будто оставалось эхо его поцелуя. Жесткого, требовательного, почти болезненного, но такого, от которого у меня подкашивались ноги.

Что со мной не так?

Мысль проносилась в голове снова и снова. Он чуть не изнасиловал меня. Он таскал меня за собой, как вещь. Он смотрел на меня так, будто я была его собственностью. И все же, когда он отстранился, когда увидел синяки… что-то в нем изменилось. Он выглядел не просто злым. Он выглядел… сбитым с толку. И это пугало больше, чем его привычная ярость.

Я прошлась по комнате, нервно теребля мокрые кончики волос. В голове крутились обрывки только что произошедшего. Его горячее дыхание на шее. Грубость его рук, срывающих одежду. А потом — внезапная остановка. Молчание. Его взгляд, застрявший на синяках. И его уход. Он ушел. Не потому что я его остановила. А потому что сам не захотел продолжать.

Это было так странно, так не вязалось с его образом холодного, безжалостного хищника, что мой мозг отказывался это обрабатывать.

А потом… потом я вышла к нему. Зачем? Сама не знаю. Может, из-за той же странной, иррациональной благодарности, что он остановился. Может, из-за пятна крови на его рукаве, которое вдруг показалось мне ужасно важным. И его реакция… «Это не моя кровь». От этих слов у меня по телу пробежали мурашки. Чья тогда? И почему он сказал это так, с таким леденящим душу удовлетворением?

Он смотрел на меня тогда, и в его глазах бушевала настоящая буря. Желание, ярость, недоумение. Он держал мои запястья, и я чувствовала его силу, способную переломить меня пополам. Но он не сделал этого. Он только притянул ближе, и его губы прошептали эти слова прямо в мое ухо, и мне снова захотелось…

Нет...

Я сжала ладони в кулаки, чувствуя, как жар разливается по щекам. Это было неправильно. Извращенно. Но когда он был так близко, когда его тело излучало такую мощь, а взгляд прожигал насквозь, все мои страхи смешивались с чем-то темным и притягательным, против чего у меня не было иммунитета.

Голоса в гостиной стали громче. Чужой голос — старше, тверже, с ледяными нотками — что-то требовал. Сириус отвечал отрывисто, его тон был вызовом. Я невольно сделала шаг к двери, прислушиваясь. Мне не было слышно слов, но напряжение просачивалось даже сквозь стены.

Мне следовало оставаться в комнате. Спрятаться под кровать, как мышь, и молиться, чтобы он обо мне забыл. Но какая-то часть меня, та самая глупая, что вышла к нему с предложением помочь, снова шевельнулась. Что, если они ссорятся из-за меня? Что, если его отец… Я вспомнила ледяные глаза женщины в особняке, его матери. Вся их семья, казалось, была высечена из одного куска арктического льда.

Обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Мое тело ныло от синяков, губы распухли, а в душе был полный хаос. Я боялась его. Я ненавидела его за все, что он со мной сделал. Но в тот момент, когда он ушел из спальни, оставив меня одну с моим стыдом и облегчением, я почувствовала… пустоту. Опасную,