Бесчувственный. Ответишь за все - Виктория Кузьмина

— Сириус… — начала я, и голос мой дрогнул.

Он обернулся, держа в руке бокал с темной жидкостью. Его взгляд был тяжелым и пронизывающим.

— Я сказал, иди в спальню, Агата. Не заставляй меня повторять.

В его тоне не было злости. Была лишь холодная, неоспоримая уверенность в том, что его приказы будут выполнены. И я поняла, что спор бесполезен. Сейчас, в этом месте, он был законом.

Я медленно, как приговоренная к казни, побрела по коридору к его спальне. За моей спиной я слышала, как он отпил из бокала и негромко выругался.

Комната была такой же, как и в прошлый раз — огромная кровать, минималистичная мебель, панорамные окна, за которыми спал ночной город. Я остановилась посреди комнаты, не зная, что делать.

Через несколько минут в дверном проеме появился он. Он снял рубашку, и в свете луны его торс, покрытый рельефными мышцами и бледной кожей, казался изваянием из мрамора. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий и голодный.

— Ты все еще одета, — заметил он, делая шаг внутрь.

— Сириус, давай поговорим, — попыталась я снова, отступая к кровати.

— Мы уже говорили. В машине. Ты сказала «нет». Я услышал. Теперь ты подчиняешься.

Он подошел ко мне, и я почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом виски и его собственным, диким ароматом. Он был так близко, что я видела, как двигаются мышцы на его животе при дыхании.

— Я не хочу этого, — прошептала я, хотя мое тело, вспоминая его прикосновения, кричало обратное.

— Врешь, — парировал он тихо, почти ласково. Его рука поднялась, и он провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. — Твое тело хочет. Оно дрожит от одного моего прикосновения. Ты просто боишься себе в этом признаться.

Он был прав. И от этой правды становилось невыносимо страшно. Я боялась не его, а себя. Той части себя, что откликалась на его темную, первобытную энергию.

— Это неправильно, — выдохнула я, чувствуя, как слабеют колени.

— Правильно или нет — решаю я, — его губы тронула та самая порочная усмешка. Он наклонился, и его губы коснулись моего виска, затем спустились к шее. — Ты моя, Агата. Пора тебе это принять.

Мощные руки обхватили мою талию, и он притянул меня к себе, стирая последние остатки дистанции. Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был не таким яростным, как в машине.

Он был медленным, исследующим, невероятно соблазнительным. Это было хуже. Гораздо хуже. Потому что такой поцелуй заставлял не сопротивляться, а отвечать.

И я ответила. Сначала робко, затем все смелее. Мои руки сами потянулись к его плечам, чтобы удержаться, а на деле — чтобы притянуть ближе. Он почувствовал мою уступку, и в его объятиях появилась нотка триумфа.

Он медленно повел меня к кровати, не отрывая губ. Когда мои ноги коснулись края матраса, он мягко, но настойчиво уложил меня на спину, прикрыв своим телом. Его вес был тяжелым и надежным, его дыхание — горячим на моей коже.

— Видишь? — прошептал он, глядя мне в глаза с такой интенсивностью, что захватывало дух. — Ты хочешь этого не меньше моего.

И прежде чем я нашла что ответить, его губы снова захватили мои в плен, а его руки принялись неспешно, с наслаждением, снимать с меня одежду, слой за слоем, обнажая не только кожу, но и все мои страхи, желания и ту темную, неизведанную часть души, что принадлежала только ему.

28

Его пальцы скользнули под ткань ее футболки, касаясь горячей кожи у талии. Агата вздрогнула, но не оттолкнула его. Воздух в спальне был густым и тяжелым, как и его дыхание. Он медленно, почти ритуально, стаскивал с нее одежду, его взгляд прикованный и темный. Но когда футболка отлетела в сторону, а его ладони обнажили ее ребра, он замер.

На бледной коже, прямо под грудью, расцветал лиловый синяк. Небольшой, но яростный. След чужой ненависти. Его пальцы, только что такие уверенные, застыли в сантиметре от гематомы. Взгляд скользнул ниже, к ее рукам, где на запястьях проступали темные отпечатки пальцев. Он резко сдернул с нее джинсы, и на бедрах открылись еще два пятна — жуткие, безобразные.

Ее пнули.

Я убью эту суку.

Мысль пронеслась раскаленным ножом, но не смогла проткнуть внезапно нахлынувшую стену… чего? Не жалости. Никогда. Отвращения? Нет. Это было что-то другое. Что-то незнакомое и потому вдвойне раздражающее.

Внутри него его волк зарычал, требуя продолжить, взять свое, заставить ее забыть обо всем, кроме него. Но его собственные руки, обычно такие послушные, не двигались.

С резким, отрывистым выдохом он отстранился. Руки опустились вдоль тела, сжавшись в кулаки. Он отвернулся, не в силах больше смотреть на эти синяки, на эту дрожь.

— Оденься, — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо.

Он не смотрел, как она, торопливо и неуклюже, натягивает обратно одежду. Не видел, как ее пальцы трясутся, застегивая джинсы. Он просто вышел из спальни, захлопнув дверь с такой силой, что по стене поползла паутина трещин.

В гостиной он подошел к бару, налил виски, бросил в бокал кубик льда с вплавленным внутрь аконитом. Рука дрожала. Он залпом опрокинул половину стакана. Острая, обжигающая жидкость не принесла облегчения. Его волк метался внутри, оглушая его немым ревом, требуя вернуться туда, к ней, к ее теплу, к ее запаху, завершить начатое.

Уронив голову на спинку кресла, закрыл глаза. Бессмысленно. Абсурдно. Он, Сириус Бестужев, наследник древнейшей крови, отступил из-за пары синяков на теле человеческой девчонки.

Он почуял ее еще до того, как услышал. Тихой шаркающей походкой она вышла в гостиную. Запах геля для душа, свежий и нейтральный, и под ним — ее собственный, чистый, сладкий аромат, теперь намертво переплетенный с его личным, впитанный ею их постоянной близостью. От этого коктейля в паху стало тяжело и горячо.

— Ты… ранен? — ее голос был тихим, неуверенным.

Он медленно открыл глаза. Она стояла в нескольких шагах, закутанная в безразмерный спортивный костюм, скрывавший каждый изгиб ее тела. Мокрые волосы были собраны в низкий хвост. И даже такой, замотанный и испуганный, он чертовски хотел ее.

Блядский боже.

Он снова закрыл глаза, тяжело выдохнув. В голове роились мысли. Какая же она странная. Он только что чуть не взял ее, а она беспокоится о том, что у него на рукаве рубашки кровь. Ходит по лезвию ножа своими тонкими ножками и