Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини

Мы с иным не говорили уже несколько часов. Он лечил рану сам, почти беззвучно. Только изредка срывался короткий вдох, как всплеск сквозь воду. Каким-то неведомым образом мне комфортно с ним в тишине. Кажется, мы понимаем друг друга с полувзмаха руки.

Я не знаю, почему именно сейчас выдыхаю:

— Почему ни у кого из вас нет имен? Как вы друг друга различаете?

Он поднимает на меня взгляд. Медленно.

Его маска вся исцарапана, будто побывала в сотне бурь, мне даже кажется, что я вижу под шлемом его глаза, взгляд которых тоже кажется побитым.

Но за всей этой бронёй странное… спокойствие. Как будто он не боится моей близости. Как будто он — единственное, что не осуждает меня, потому что я до сих пор не понимаю кто я такая и где мое место. Рожденная человеком и ставшая… а кем я вообще стала?

Можно ли назвать людьми всех, кто выжил? Чем они вообще отличаются от крыс, что жмутся по углам, в желании спастись? Я не осуждаю. Просто… я такая же, как они.

Хочу жить, даже если вот так…

— У нас нет имён, потому что они не нужны нам так, как людям, — произносит иной глухо. — Только звуки, частоты и функции.

Я сглатываю.

— Тогда… можно я дам тебе имя? — говорю почти шёпотом.

Он молчит так долго, что я думаю — он не ответит.

А потом:

— Зачем?

— Чтобы знать… — выдыхаю, — знать, с кем я сижу в этой конуре.

Чтобы помнить, мысленно добавляю. Чтобы не чувствовать себя рядом с тобой в одиночестве, хотя это совершенно неосуществимо, потому что я ощущаю его присутствие всегда каждой клеточкой тела.

Тишина снова. И тогда он делает нечто, от чего внутри всё замирает.

Он нажимает слева от шлема кнопку, перебирает пальцами и снимает маску.

Движение осторожное. Почти интимное. Как будто не просто показывает лицо, а доверяет самое сокровенное.

Я замираю.

Он не похож на Каэля. Совсем.

Резкие, выточенные черты — как будто его лицо не родилось, а было вырезано из живого камня рукой кого-то, кто знал толк в красоте.

Высокие скулы, чёткая линия челюсти, губы — резкие, выразительные, будто созданные для слов, которые разрушают.

Под кожей — лёгкое, почти неразличимое свечение. Не яркое, не пугающее. А как дыхание света. Как пульс звезды.

Его кожа кажется холодной на вид, но мне почему-то хочется прикоснуться. Провести пальцем вдоль скулы. Узнать, что под этой поверхностью — металл или тепло?

И глаза…

Глаза огромные, тёмные, переливчатые, как масло, разлитое по воде. В них нет зрачков, но есть глубина — такая, в которой можно утонуть. Слиться.

Глаза, в которых я впервые за долгое время вижу не угрозу и не жалость, а интерес.

Шрам пересекает правую бровь, неровный, словно оставленный в бою. Он должен быть уродливым. Но нет. В нем жесткость и мужественность.

Шрам придаёт его лицу что-то хищное. Опасное. И странным образом притягательное.

Он смотрит на меня спокойно. Без слов.

Но внутри меня будто что-то взрывается — лёгкая пульсация. Будто я вспоминаю, каково это — чувствовать, как кожа реагирует на чьё-то присутствие. Такое у меня было только с Каэлем и больше ни с кем до этого мгновения.

Мне становится слишком тесно в собственном теле. Слишком горячо под курткой. Слишком остро я ощущаю свою уязвимость.

Но и силу — тоже.

Он не улыбается. Но его молчание говорит больше, чем любые слова.

Он знает, что я смотрю. И не отводит взгляда.

— Назови, если хочешь, — говорит он тихо. — Я приму.

Мой голос едва слышен, когда я шепчу:

— Тэрин.

Он поднимается со своего места и делает шаг ближе ко мне. И мое сердце безумно бьется об ребра.

Глава 41

Я замираю.

Внутри всё сворачивается в клубок — страх, возбуждение, неопределимость. Его шаги бесшумны, но каждый будто отдается в моей груди, как удар сердца. Один. Второй. И вот он — совсем рядом.

Я чувствую его тепло. Не от костюма, а настоящее. Присутствие, как магнетизм, как напряжение перед грозой.

Он смотрит на меня, но не с вопросом или требованием. А так, будто слышит, как у меня дрожат пальцы, как учащается дыхание, как всё внутри кричит: не подходи — и подойди ближе.

— Почему ты не боишься меня? — шепчет он.

— А ты? Боишься меня? — отвечаю так же тихо.

Он смотрит долго. Движется медленно. Его пальцы — сначала касаются моих волос. Едва-едва. Так, что можно подумать, мне показалось. Я даже не сразу понимаю, что задохнулась от этого прикосновения.

А потом… его рука ложится на мою щеку, осторожно, почти благоговейно.

— Конечно нет, — говорит он шепотом смотря на мое лицо своими невероятными глазами.

Я чувствую вибрацию под кожей, жар пальцев, как будто его прикосновения обжигают меня.

Мне хочется отступить. Мне хочется прижаться. Все сразу, все, что противоречит друг другу — и это невыносимо.

Он медленно опускается передо мной на колени — чтобы быть на одном уровне. Наши лица почти соприкасаются. Он ничего не делает, не тянется ближе, только ждёт непонятно чего. Может, чтобы мое сердце совсем выпрыгнуло из груди.

Я не выдерживаю.

Моя ладонь ложится ему на грудь — чувствуя не броню, а сердце под ней. Сердцебиение рваное, быстрое. Совсем человеческое. Или такое, каким мы хотели бы его видеть.

И тогда он наклоняется, и я чувствую жар его губ.

Поцелуй — не жадный, не требовательный, но глубокий. Словно он ищет ответ внутри меня или просто уже давно знает, что ответ именно здесь — в том, как соприкасаются наши тела губами и ладонями.

Мои губы раскрываются навстречу. Воздух между нами дрожит, я не чувствую пола под собой. Только его руки, обвивающие мою талию, крепко, но нежно.

Он касается моего затылка, ладонь в волосы. Его пальцы зарываются туда и стискивают мою голову, а сам он… кажется, способен проникнуть в самую глубину моей души.

Он не спешит, не разрывает поцелуй, потому сто не хочет. И я не хочу прекращать. Всем своим естеством он будто говорит: «Я ждал этого, даже не зная, что жду». Поцелуй — инстинкт, действие на эмоциях, а для него все это должно быть запрещено, вот только он продолжает целовать.

Я стону ему в губы, но точно не от боли.

Он укладывает меня на старую ткань, ту, что мы разложили в углу для отдыха. Его тело ложится рядом, не давит, а обнимает собой.

Я чувствую,