Эти вечные кости - Мэгги Ферн

не способны его успокоить. Каждый глоток воздуха лишь возвращает меня к этому открытому полю, к монотонному пению моих матерей и сестёр, к молчаливому взгляду братьев.

Я чувствую его — его взгляд скользит по моей коже, отчего волоски на затылке встают дыбом. В душе — вечная горечь. Меня выбрали. И через три года я буду той, кто подготовит следующую девушку.

Колени дрожат под платьем до щиколоток. На мгновение я боюсь, что они подкосятся — и он увидит мои сомнения, мои колебания. Хотя они ничего не значат: никто не говорит «нет». Никто не осмелится отказать Джозефу — даже мысль о его имени кажется грехом. Произнести его вслух было бы непростительным проступком, признанием.

Приглашением ко всем грядущим трагедиям.

Но это не должно казаться трагедией.

Я должна быть благодарна.

Я не благодарна.

Я поднимаю подбородок, собираясь с духом, хотя дрожу, когда пение переходит в молитву. Его лёгкий, непринуждённый голос возвышается над бормотанием. Это не просьба и не благодарность Богу — это клятва. Клятва взять то, к чему я не готова.

В душе затаился страх — такой глубокий, что, боюсь, я никогда не смогу его изгнать.

Но я не должна бояться — не того, кого коснулся Бог. Не нашего лидера, нашего земного отца. Ещё один прерывистый вдох — я пытаюсь вспомнить их слова: отдать сомнения Богу. Пусть он направит моё сердце домой. Следовать его милости. Молчать, быть кроткой, подчиняться.

Голова кружится, когда я открываю глаза: его голос зовёт меня вперёд. Его длинная, колючая борода приподнимается вместе с тонкими губами, растягивающимися в улыбке. Его прикосновение обжигает кожу, словно кислота — и, как ни стараюсь, я не могу представить, что буду с ним. С человеком, который помогал меня воспитывать — нас всех. Я всегда считала его титул «отца» буквальным, но теперь уже не уверена. Теперь я не знаю, кем он должен стать — отцом или мужем. Мысль о том и другом кажется неправильной.

Но извращена именно я — мои мысли очерчены дьяволом. Сердце отравлено предательством, сомнениями.

— Иди, моё милое дитя. Сегодня ты получишь свою метку — ту, что провозгласит тебя моей. Ту, что свяжет нас в свете Божьем, как и предначертано его божественным замыслом.

Руки дрожат, когда он кладёт мою ладонь на стол. Взгляд скользит с него на другие тёмные выжженные отметины на дереве. Его пальцы — нежные, но властные — раздвигают мои. Глубокие синие глаза вспыхивают, он не торопится. Прикосновение медленное, а голова кружится — мир вокруг плывёт и колеблется, чёрные точки затмевают свет.

«Я не предназначена для тебя».

Мысль приходит сама, и я уже ненавижу себя за неё.

«Ради Христа, Молли, перестань думать.

Отключись.

Это его замысел.

Всё в порядке.

Прости».

— Ты готова, дитя Божье?

— Да. — Слово звучит неуверенно, дрожаще — и я произнесла его вслух. Все взгляды впиваются в меня, сдирая слои плоти, чтобы добраться до души, добавляя вес моему греху.

Я не хочу этого.

Боже, я не хочу этого.

Это неправильно.

Это неверно.

Мне следует молчать — но я не могу сдержать крик, когда раскалённый металл прижимается к моему пальцу, оставляя клеймо.

Не знаю, что лишает меня сил — боль или трещина, образовавшаяся в груди, — но земля уходит из-под ног, и я падаю.

***

— Госпожа, госпожа!

Я резко просыпаюсь с прерывистым всхлипом — так быстро, что ударяюсь о Пэал; её бледные, пепельные волосы щекочут кожу.

Её добрые, круглые глаза смотрят на меня, хоть и с тревогой. Я глубоко вдыхаю, оглядываясь: тепло хижины, испачканный краской мольберт — но ничто не избавляет от комка ужаса, нарастающего в животе.

— Элрик? — Я быстро моргаю, отчаянно пытаясь сдержать слёзы.

Её тёплые пальцы гладят меня по лицу, убирая волосы. Длинные, густые — такими, как задумал Бог. Тяжёлые, мешающиеся, вечно вьющиеся и спутанные — я ненавижу их. В этот момент мне кажется, что Бога нет. Что он — лишь очередная сказка, чтобы держать нас в страхе, рядом с собой.

— Не сегодня, госпожа. Меня послали за вами.

— Неправда, меня послали. Она просто увязалась следом.

Я резко перевожу взгляд на Картиэля, прислонившегося к двери. Щёки вспыхивают — я вытираю оставшиеся слёзы.

— Вряд ли он послал бы тебя.

Золотистый мужчина закатывает глаза:

— Я — самая безопасная альтернатива.

Покрывала вдруг кажутся слишком тяжёлыми, слишком тесными — но я всё равно натягиваю их до шеи, скрывая тело.

Он не пришёл.

Хотя, наверное, не стоит удивляться: последние несколько дней… с той ночи в снегу Элрик стал тихим, отстранённым, порой даже злым — хотя явно не на меня.

Его сожаление очевидно — он не пришёл.

Я ощущаю эту боль глубже, чем следовало бы. В конце концов, он мой работодатель.

— Самая безопасная альтернатива? — иронизирую я, не скрывая сомнений. Возможно, сарказм удержит слёзы, скроет разочарование, разъедающее грудь. Он был странным, отстранённым — но впервые не он сопровождал меня в усадьбу.

— О да, госпожа. Какими бы раздражающими они ни были, нефилимы — невероятно могущественные существа.

— Нефилимы? Что это, собственно, такое?

— Отродья Бога, — коротко отвечает он.

Бога…

— Значит, он существует? — Вопрос срывается с губ — тонкая нить надежды, сплетённая с комом ужаса, пока я смотрю на худого, долговязого золотого человека.

— Не знаю, никогда его не встречал. — Это всё, что он говорит, прежде чем выскользнуть из хижины. Толстая деревянная дверь хлопает за ним, словно подчёркивая его недовольство темой — или мной.

— Не обращайте внимания. Он хандрит с прошлого раза. Это было его первое… горе.

Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но она продолжает — Пэал часто так делает:

— Он очень беспокоился о вас, госпожа. Нефилимы обладают огромной силой, но каждое её использование значительно ослабляет их — поэтому они применяют её редко. Магия души, так они её называют. Сильно отличается от того, что используют фейри.

— А что используешь ты?

Она улыбается, выдёргивая одеяла из моих рук, чтобы заставить меня встать с кровати:

— Всё вокруг нас. Деревья, воду, воздух и землю. Мы черпаем из них и отдаём взамен.

— Так он беспокоился? Использовать магию?

— Мы слышали, как вы кричали, ещё с опушки леса. Он сказал, что ваша душа встревожена. Вы казались напуганной.

Я хмурюсь: мысль о том, что он… смотрел на мою душу, кажется вторжением — но я не могу заставить себя всерьёз рассердиться. Особенно когда мысли крутятся вокруг тёмных глаз, пряностей и кедра.

— Почему он не пришёл?

Она замирает, доставая щётку из сундука:

— Сказал