Эти вечные кости - Мэгги Ферн

из моих костей и выбивают вопросы из груди. Единственное спасение — тепло, исходящее от мужчины позади меня. Словно сидишь у костра — но это не приносит утешения.

Когда мы добираемся до домика, он отклоняет моё приглашение зайти внутрь и согреться — разумеется, делает это в своей обычной грубой манере. Обычно меня это не задевает. Но сегодня… я захлопываю дверь у него перед носом.

Пожалуй, единственный человек, который сегодня хочет разговаривать со мной ещё меньше, чем Элрик, — это Картиэль. И это чувство взаимно.

21

Хруст множества Вещей

Элрик

За окном неистовствует метель. Внутри меня бушует ярость.

Мы с бурей сродни в своём неукротимом стремлении к разрушению. Голод терзает душу, разум погружён в туман, словно заперт в стенах невидимой тюрьмы. Когти впиваются в обивку кресла — зловещий треск едва пробивается сквозь яростный вой ветра.

Почти тысячелетие во мне копится ненависть к этому проклятому ковену. У меня была целая тысяча лет, чтобы озлобиться и ожесточиться, — но никогда ещё это чувство не обжигало так, как сейчас. В такие мгновения каждая клеточка моего существа вопит, требуя броситься к ней: ощутить её вкус, насытиться… слиться с ней воедино. Моя выдержка ведёт отчаянную битву с глубинным порывом души, жаждущей подчинения. Особая мука — любить и желать так неистово, сознавая, что твоя капитуляция неизбежна, равно как и горе, которое она принесёт.

Я убью её.

В каждой жизни именно я вгоняю первый кол.

Рёв, рвущийся из моей груди, полон животной ярости — и в этот миг по полу раздаются шаги. Тьен взял за правило ходить, а не являться внезапно. Мой зловещий рык — предупреждение, клятва, — звучит, когда он появляется из-за угла. Его необычные черты лица мгновенно отмечают нанесённый мной урон.

— Это длится уже слишком долго, сэр. Я настаиваю: вам необходимо подкрепиться.

От одной мысли об этом меня охватывает волна отвращения. Я мечусь по мраморному полу; губы кривятся над клыками — нижняя губа едва успевает затянуться, как снова разрывается ими.

— Я принёс…

— Если ты подпустишь ко мне это проклятое создание, я добавлю его к твоей уже искажённой форме, — предостерегаю я, едва ли в силах заметить, как расширяются его глаза. Это было мерзко — так говорить. Тьен, пожалуй, единственный мой друг за все эти столетия. Он и селки были свидетелями всех её жизней… и всех её смертей. Тьен был там с самого начала. Они терпеливо ждут, пока годы тяжким грузом ложатся на мой разум, пока моя рассудочность истончается, а я превращаюсь скорее в зверя, нежели в человека.

— Вы причините ей боль, если будете продолжать в том же духе, сэр. Возможно, пришло время для связи…

Моя лента выстреливает прежде, чем я успеваю себя остановить: грубо бьёт его в грудь, затем обвивает широкое горло. Он издаёт яростный рык, когти вонзаются в ленту — и в следующий миг он исчезает за моей спиной.

— Осталось шестьсот шесть лет, до того как границы нас отпустят. Но, боюсь что от вашего разума уже ничего не останется.

Я наношу новый удар, едва не задевая яремную вену, прежде чем он вновь возникает передо мной.

— Я предупреждаю тебя…

— Да, сэр, весьма убедительно. Но и я предупреждаю вас: обитатели вашего поместья бегут в метель… бегут от вашей ярости. Нефилим выражает своё недовольство…

— Нефилим всегда выражал своё недовольство!

— Он стал ожесточённым, слишком ожесточённым. За ним стоит присматривать, — спокойно замечает Тьен. Всегда такой спокойный.

Это лишь подстёгивает мою ярость, пока я мечусь в бессилии.

— Тогда я убью его.

— Вы настолько потеряли себя, что забыли, почему сохраняли ему жизнь все эти годы?

Боль пронзает мой гнев, замедляя движения… чуть-чуть. Он первым нашёл её в её последней жизни. Он горячо любил её, и она его. Они были почти неразлучны. Он нашёл её, когда она умерла. Он почти истощил свою душу, пытаясь вернуть её. Я сдерживал дыхание, несмотря на нарастающий вопль отчаяния.

Ничего не вышло.

С того дня он уже не был прежним.

— Он не понимает, что это не выбор. Не для неё и не для меня. Наши души — одно целое. Мы связаны, как солнце и луна.

— Тогда идите к ней, Элрик. Прекратите это ожидание — вы теряете себя. Я долгие годы наблюдал, как вы погружаетесь в безумие. Я не хочу, чтобы она испытала это за то время, что ей осталось.

Моё тело замирает — его слова вонзаются в меня, словно клинок. Нет лекарства от моей болезни, нет ничего, что могло бы исцелить столь ужасно разбитое сердце. Даже её мягкие улыбки и тёплые прикосновения лишь напоминают мне о том, что предстоит.

— Если я смогу устоять перед желанием…

— Вы не сможете!

— То, чего я не могу вынести… так это пережить это снова, — шепчу я, и слова почти теряются в буре.

Вздох, слетающий с губ Тьена, почти так же тяжёл, как я себя чувствую.

— Вы говорите это каждый раз, сэр, но всё же делаете.

— Как иронично… сделать всё это в погоне за жизнью, а теперь желать лишь её конца. Глава их культа говорила о судьбе хуже смерти для неуязвимого человека. Интересно, в аду ли она сейчас, зная, насколько была права?

— Цена греха всегда должна была быть высока, — замечает он. Тьен никогда не утешает — да это и не сработало бы. Он один из немногих, кто знает всю историю. Вес моей вины. Мои злодеяния вышли за пределы греха. Моя судьба заслуженна — но её — нет…

Я перестаю дышать, резко поворачивая голову к окну. Звук был едва уловим, словно падение пера, но я всё же услышал. Треск.

Крик.

Ужас поглощает меня целиком — и я исчезаю прежде, чем Тьен успевает отреагировать.

Агония пронзает сердце, когда ветер бьёт в меня, снег режет, словно лезвия.

Она в порядке.

Мы не связаны.

Она не умрёт.

Не умрёт.

Да, умрёт.

Ты потеряешь её.

Домик появляется в поле зрения — и сама душа содрогается при виде её тихих всхлипов изнутри. Задняя стена маленького здания обрушилась. Я погружаюсь в свои мысли, охваченный тревогой настолько сильной, что она заглушает голод, терзавший меня мгновения назад.

— Молли! — рычу я, глазами шаря по обломкам.

Грязь, старое дерево, дым и сирень.

Сначала я слышу не её голос, а кашель. Осторожно убираю дерево и кирпичи вокруг неё — и вдруг вспышка белого привлекает моё внимание. Паника ускоряет движения,