Эти вечные кости - Мэгги Ферн

И как бы по-детски это ни было — я испытываю от этого невероятное, почти божественное чувство удовлетворения.

19

Снежок

The Night We Met — Lord Huron

Элрик

Пар поднимается от кружки, которую Молли держит в руках. Она благоговейно закрывает глаза и осторожно пробует горячий шоколад. Мои ленты бьются о заснеженную землю позади меня — я изо всех сил пытаюсь их успокоить. Самообладание ускользает. Сейчас это особенно заметно. Когти впиваются в ладони, пока её маленький розовый язычок высовывается, стирая остатки напитка с губ. Я давно утратил интерес к вкусу человеческой пищи и её аромату во время готовки, но, наблюдая, как двигается её горло, когда она пьёт… я вдруг начинаю завидовать этому напитку.

Я подавляю рёв, рвущийся из горла, отворачиваюсь от неё к ручью. Член напряжён в брюках — как всегда, когда она рядом. Каждая клеточка моего существа вопит, требует действовать. Её сиреневый аромат смешивается с запахом сосны и снега. Всё во мне, созданное для неё, жаждет поклонения: схватить её, прижать к земле, вонзить зубы в нежное горло, одновременно…

Мысли обрываются, когда ледяной вихрь бьёт меня в затылок. Дикий рёв вырывается из груди — я резко оборачиваюсь, выискивая источник нападения. Молли сжимает губы, явно сдерживая улыбку, и смущённо пожимает плечами. И вновь то тихое место в моей груди оживает, когда я замечаю снежок, который она старательно лепит в перчатках.

Удивление быстро сменяется восторгом, когда она со смехом бросает ещё один. Он врезается мне в грудь. Она не тратит время на одиночную игру — тут же отскакивает, чтобы набрать ещё снега. Снежинки лениво кружатся вокруг неё, её длинное платье оставляет следы на снегу, когда она бросает очередной снежок — он пролетает мимо.

— Ох, — вздыхает она, уперев руки в соблазнительные бёдра.

Я прочищаю горло, стараясь сохранить невозмутимость:

— Приведи мне хоть одну причину, по которой я не должен наказать тебя, Syringa, после столь дерзкой атаки.

Её разочарование тает, полные покрасневшие губы растягиваются в невыносимо дразнящей улыбке. Она обходит меня, нарочито медленно наклоняясь, чтобы набрать ещё снега. Я повторяю её движения.

— Полагаю, ты можешь попытаться, вампир.

Вампир… если бы ты только знала, милая Молли.

— Какая самоуверенность, — бросаю я и швыряю в неё снежок. Он попадает в бедро, и её рот раскрывается от удивления.

— Не могу поверить, что ты в меня попал, — ахает она, притворяясь расстроенной, но в глазах пляшет дьявольский огонёк. Она и представить не может, каким испытаниям я мог бы подвергнуть её тело, как мог бы поклоняться каждому дюйму её податливой плоти. — Я всего лишь девушка.

— Ах да, но девушка, объявившая войну вампиру из Порт-Клайда. У меня грозная репутация…

Мои слова обрываются, когда очередной снежок врезается мне в лицо.

Её заливистый смех обрушивается на меня вместе с шорохом её шагов. Я отряхиваюсь, избавляясь от снега. И тогда я решаю не позволять ей победить. Впервые с тех пор, как я видел её в последний раз, смех льётся легко, пока мы швыряем снежки друг в друга. Тревога пронзает меня, когда она скрывается за хижиной, но вскоре мелькает прядь её медно-рыжих волос с другой стороны. Душа кажется такой же лёгкой, как снежинки, оседающие на её ресницах. Щёки болят от непривычной улыбки — за годы они почти разучились это делать.

Она бросает ещё снежок, я уклоняюсь, нарочито извиваясь, прежде чем попасть в неё быстрее, чем она успевает моргнуть. Она вскрикивает, когда одна из моих лент хватает её за лодыжку, опрокидывая, но остальные смягчают падение. Медные пряди беспорядочно падают на лицо, она тяжело дышит, швыряя в меня горсти рыхлого снега, а затем переключается на удерживающие её ленты. Наш смех наполняет лес, и мне нет дела до того, насколько нелепо выглядит грозный вампир. Когда я с ней, я — не он. Я — что-то более лёгкое, часть меня, которую может найти лишь она.

Она очаровательно раздосадована, грудь тяжело вздымается, когда она наконец сдаётся, раскидывает руки и падает спиной в снег, взметнув облако белых искр. В груди глухо пульсирует — так сильно, что я прижимаю к ней кулак, растираю, присоединяясь к ней. Пустота внутри никогда не становится легче. Но на несколько мгновений, впервые за столетия, я не чувствую гнетущего страха, неутолимой жажды или мучительного томления — и всё это благодаря ей.

Как она поглощает меня в каждой жизни… я никогда не устану от этого.

Мой маленький человечек стягивает перчатки, обнажая покрасневшие пальцы, поднимает их над головой, рассеянно водя ими в падающем снегу.

Боги, я люблю её.

Люблю так страстно, что каждый миг без её взгляда кажется слишком долгим.

Слова вертятся на кончике языка. Мои ленты расслабленно раскинулись вокруг, но даже сейчас тянутся к ней. Я долго смотрю на неё, желая остановить этот миг, оставить нас здесь, в снегу. Чтобы это… было всем, чем мы когда-либо были. Всем, чем мы будем. Даже сейчас желание связать её непреодолимо — это уже не выбор, а потребность, которую я никогда не мог игнорировать.

— Чего ты больше всего хочешь в этом мире, Молли? — спрашиваю я, нуждаясь в отвлечении, чтобы не поддаться низменным желаниям. Не сейчас. Не пока она не готова.

Она не смотрит на меня, опускает руки, согревая их дыханием:

— Быть свободной.

Чувство вины накрывает меня, гася недавнюю лёгкость. Потому что я готов дать ей всё, кроме этого. Я не могу дать ей свободу.

Мой взгляд отрывается от её нежных черт, устремляется к тёмному, туманному небу. Снова я — жалкое, злобное создание, недостойное счастья. Возможно, в следующей жизни я позволю ей гулять по моим лесам. Возможно, в следующий раз, когда она встретит меня в городе, я просто улыбнусь и отпущу ее. Возможно, в ее следующей жизни всё будет иначе. Может быть, через несколько столетий я перестану быть таким ужасно эгоистичным.

Дыхание замирает, когда её маленькая тёплая рука сжимает мою, опуская наши ладони в снег — переплетённые. Я переворачиваю их так, чтобы её рука была защищена от холода, хотя сам лишь усиливаю его. Её вечнозелёные глаза задумчивы, прикованы ко мне, и я был бы лжецом, если бы не наслаждался этим.

— Мне нравится, когда ты вот так погружён в мысли. Ты не так хорошо скрываешь чувства. Почему ты выглядишь таким ужасно грустным, Элрик?

— Прошло семьсот лет, а я всё ещё не стал тем