Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина

— Небось, голову ломаете, куда стопы направить? — спросила она тихо, так, чтобы не слышали за соседними столиками.

Мы с Стефаном насторожились, обменявшись быстрыми взглядами.

— Мы… просто путешественники, — осторожно начал Стефан.

— Путешественники через Лету? Да не томите, — фыркнула женщина, складывая руки на груди. — Меня Агатой звать, я здесь не просто так харчом торгую. Меня матушка Ягиня просила за вами глаз приглядывать. Сказала: «Жди парочку живых, один с лицом, будто гвозди гнул, другая — с глазами, что и в этом мире звёзды помнят». Это про вас.

Сердце у меня ёкнуло. Ягиня. Она не просто осталась отвлекать Ивана. Она заранее проложила для нас путь даже здесь, в царстве мёртвых.

— Она… как? — вырвалось у меня.

— Со своим женишком управляется, — усмехнулась Агата. — Надеюсь, надолго его дурака валять хватит. А вам, голубчики, путь дальний. Вам не здесь, внизу, торчать. Вам — вверх.

— Вверх? — переспросил Стефан. — В сферы света?

— Не совсем, — покачала головой Агата. — Есть здесь такие… кварталы. Где селятся те, кто при жизни святым был, или просто очень светлой душой. Или те, кто вечно стремится к порядку и чистоте. Место это зовут «Обителью Отражённого Сияния». Люди там всё такие… радостные. Спокойные. Цветы кругом, фонтаны. — Она поморщилась, будто вспоминая что-то приторное. — Среди них, говорят, иногда появляется. Тот, кого вы ищете. Не ангел, нет. Но и не душа. Скорее… тень долга. Призрак обязанности. Ищет он, видать, место, похожее на свою старую заставу, только здесь, наизнанку. Находят его обычно там, где тише всего и где лучше всего видно… ну, на всё, что осталось смотреть.

Её слова отозвались во мне глухим ударом. Тень долга. Призрак обязанности. Это звучало так похоже на него и так невыносимо грустно.

— Можем мы туда дойти? — спросил Стефан.

— Можете, если ноги не отвалятся. Дорога не близкая, и ты, милочка, — она ткнула пальцем в меня, — выглядишь, как после драки с лешим. А твой молчун, — она кивнула на Стефана, — так вообще на ногах еле держится. Оставайтесь на ночь. У меня есть комната наверху. Чистая, тихая. Выспитесь, а на заре тронетесь. Свежими силками дорога легче идётся.

Мы не стали спорить. Предложение было слишком разумным и добрым, чтобы от него отмахиваться. Да и усталость, накопившаяся за дни пути и переправы через Лету, валила с ног.

Комната оказалась маленькой, но опрятной, с двумя узкими кроватями и окном, выходящим в тихий внутренний дворик. Здесь пахло мылом, сушёной мятой и покоем. Настоящим, глубоким покоем, которого я не знала со дня смерти Казимира.

Впервые за бесконечные дни и ночи я смыла с себя грязь дороги в тазу с тёплой водой, нагретой Агатой. Впервые надела чистое, простое платье, тоже от неё. Впервые, едва коснувшись головой подушки, провалилась не в тревожные полудрёмы, а в глубокий, безсновидный сон, где не было ни боли, ни страха, только тёплая, тёмная пустота забвения.

Утром мы проснулись другими людьми. Не отдохнувшими до конца — такая усталость не проходила за ночь, — но собранными, с ясными головами. Агата накормила нас плотным завтраком, дала с собой хлеба, сыра и сушёного мяса в узелок и на прощанье крепко обняла.

— Удачи, живые, — прошептала она мне на ухо. — Верните его. Миру он нужен, и вам, я смотрю, тоже.

Мы вышли на улицу и повернули наверх, туда, где, по словам Агаты, улицы начинали подниматься широкими, плавными террасами.

Чем выше мы поднимались, тем больше менялся город. Мрачный серый камень сменялся светлым, почти белым песчаником. На окнах и балконах появлялись ящики с цветами — неземной, фантастической красоты. Бутоны переливались перламутром, лепестки светились изнутри мягким светом, наполняя воздух тонкими, пьянящими ароматами, которых не существовало в мире живых. Людей вокруг становилось больше, и все они казались… умиротворёнными. Лица их были спокойны, глаза ясны, походка неспешна. Они улыбались друг другу, здоровались, разговаривали тихими, мелодичными голосами. Никакой суеты, никакой тревоги. Это была картина идеального, вечного покоя, и от неё стало немного жутко. Слишком уж всё было безупречно.

Здесь тоже были площади с торговцами, но товары на их лотках заставляли останавливаться и глазеть. Вместо овощей и тканей здесь продавали воспоминания, запечатанные в стеклянные шары, где клубились туманные картины. Запахи — целые букеты ароматов детства, первой любви, родного дома, заключённые в хрустальные флаконы. Тишину разной глубины и оттенка — от лёгкого умиротворения до полной, абсолютной беззвучности, упакованную в бархатные мешочки. Один торговец предлагал отражения — маленькие зеркальца, показывающие не тебя, а то, каким тебя видят самые близкие люди. Мы шли мимо, потрясённые, и нас никто не трогал, лишь кивали с той же доброй, отстранённой улыбкой.

Всё выше и выше. Дома становились просторнее, воздух — чище и холоднее. Шум нижнего города остался далеко внизу, сменившись тихим гулом ветра в башнях и мелодичным перезвоном невидимых колокольчиков. Людей стало меньше. А затем и вовсе не осталось.

Мы вышли на огромную, пустую площадь, вымощенную идеально отполированными чёрными плитами, в которых тускло отражалось белесое небо. Площадь окружали высокие, безликие стены из того же тёмного камня, без окон и дверей. А в дальнем её конце зиял вход. Не арка, а словно разрыв в самой реальности, чёрный провал, обрамленный неровными, острыми сколами камня, будто его выдолбили силой.

От этого входа веяло таким знакомым холодом, такой абсолютной, всепоглощающей тишиной, что у меня перехватило дыхание. Я узнала эту атмосферу. Это была тишина Обсидианового зала, умноженная в тысячу раз. Тишина одиночества, длящегося вечность.

Стефан замер рядом, его лицо стало напряжённым.

— Ядро, — прошептал он. — Самое сердце. Ни ангелам, ни демонам тут нет дела. Здесь ничего нет. Кроме…

Я уже шла. Ноги сами несли меня к чёрному провалу. Сердце колотилось, сжимая горло. Я вошла внутрь.

Зал Вечного Дозора.

Он был огромным. Несоизмеримо огромным. Его своды терялись в вышине в кромешной тьме. Стены, пол, потолок — всё было выточено из того же гладкого, чёрного, мертвенного камня. Ни света, ни источников его. Тем не менее, в самом центре зала царило призрачное, сизое сияние, исходящее от единственного объекта, Зеркало.

Оно было гигантским, во всю высоту зала. Его рама, грубая и мощная, была высечена из цельной глыбы лунного камня, но камень