Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль

— Какие звёзды, я вижу только твоё упрямство, – проворчала я, но в душе уже сдалась.

Стоило ему только посмотреть на меня своим спокойным, уверенным взглядом и всё, я была готова хоть на Северный полюс топать с полным от обжорства пузом.

Мы оделись и вышли на крыльцо.

Воздух действительно был колючим, но невероятно чистым, свежим, что им хотелось дышать бесконечно.

А небо… Боже, небо.

Я в городе забыла, что звёзды могут быть такими яркими, близкими.

Не одинокие жалкие точки, а густая, роскошная россыпь, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по чёрному бархату алмазную пыль.

Я задрала голову и замерла.

— Красиво как, – прошептала я.

— Я же говорил, – его голос прозвучал прямо у моего уха.

И пока я смотрела на звёзды, он тихо подкрался сзади.

Что произошло дальше, я осознала не сразу.

Меня вдруг подняли в воздух так легко, словно я была не взрослой женщиной, а пушинкой.

Я вскрикнула от неожиданности, и в следующее мгновение мягко приземлилась… в сугроб.

— За-а-а-хар! – завопила я, но в голосе уже пробивался смех.

Я попыталась встать, но он был уже рядом.

И прежде чем я сообразила, что к чему, его большая рука аккуратно, но решительно прижала моё лицо к снегу.

Не больно, но холодно и… обидно? Нет, было смешно!

Я вырвалась, фыркая снегом, и увидела его.

Он стоял над сугробом, и в свете, падающем из окон дома, я разглядела на его лице… ухмылку.

Самую настоящую, озорную, мальчишескую ухмылку.

Моего сурового гляциолога как подменили.

— Вот ты какой! – засмеялась я, сгребая снег в руках. – Дед Мороз Снегурочку в сугроб закапывает?! Сейчас я отомщу!

— Нужно было проверить, какой тут снег, – отозвался он, отступая на шаг. – Для науки. Отлично лепится.

— Ага, сейчас я проверю, как ты лепишься! – предупредила я и рванулась за ним.

Это была ошибка, грандиозная.

Потому что Захар в снегу оказался быстрым, ловким, стремительным медведем.

Я делала выпад, а он отскакивал в сторону с грацией большого, но удивительно подвижного хищника.

Я пыталась его обойти, он оказывался за моей спиной.

И снова было моё мягкое падение в сугроб.

— Ой! Предатель! – кричала я, захлёбываясь смехом.

Потом я попыталась пойти на хитрость, притворилась, что споткнулась.

Он, конечно, сделал шаг ко мне, и тут я запустила в него снежком.

Попала в плечо.

Он замер, посмотрел на снежное пятно, потом на меня.

— О, так это война? – в его голосе зазвучала опасная, но весёлая нота.

— Война! – подтвердила я, уже лепя новый снаряд.

И промахнулась. А он – нет.

Небольшой, но очень плотный снежок приземлился мне прямо в макушку, рассыпавшись за шиворот.

Я завизжала от неожиданного холода, и в этот момент он снова оказался рядом.

На этот раз он просто… подставил подножку. Аккуратно, правда, но я, поскользнувшись, плавно завалилась на бок, в самый пушистый сугроб у забора.

Я лежала, отдуваясь, глядя на звёзды, и понимала, что проиграла.

Снег был холодный, шуба мокрая, но внутри горел такой жаркий, безудержный смех, что мне было плевать.

И тут его силуэт закрыл звёзды. Он наклонился надо мной.

— Сдаёшься, Снегурочка?

— Снегурки не сдаются! – проорала я дурниной и попыталась засыпать его снегом с земли.

Не вышло.

Захар поймал мои запястья одной рукой, легко прижал их к снегу над головой.

А другой рукой… начал аккуратно счищать снег с моего лица.

Его пальцы были твёрдыми, но движение было неожиданно нежным.

— У тебя мордашка вся в снегу, – прошептал он, и его дыхание превращалось в белые облачка в морозном воздухе.

— Сама виновата, – прошептала я в ответ. – Не надо было связываться с полярным спецназом…

Он не ответил, просто наклонился ниже и начал целовать меня.

Целовал моё холодное, мокрое от снега лицо.

Сначала лоб, потом щёки, потом кончик носа, который, наверное, был красным, как у клоуна.

Его губы были горячими, и они уничтожали холод на моей коже.

Потом он нашёл мои губы, тоже холодные, мокрые, и согрел их долгим, глубоким, сладким поцелуем, в котором было и покаяние, и торжество, и море той самой, немой нежности, которая значила больше всех слов.

Когда он отпустил мои запястья, я уже не пыталась сопротивляться, я просто обвила его шею руками и притянула к себе.

— Ты выиграл, – призналась я, прижимаясь к нему. – Но это нечестно. У тебя сноровка и опыт.

— Жизнь на севере не прощает слабости, – философски заметил он, легко поднимая меня из сугроба и держа на руках, как трофей.

— А я твоя слабость? – спросила я, целуя его в щёку.

Он замер на секунду, глядя мне в глаза.

— Нет, Юля. Ты – моя… уязвимость.

И он понёс меня в дом. Не потому что я не могла идти, а потому что, видимо, так было нужно ему. Так он отмечал свою победу.

Я не сопротивлялась. Прижалась к его груди и слушала, как сильно бьётся его сердце, ровно и мощно, как двигатель внедорожника, который вывез нас обоих из сугроба в первый же день знакомства.

В доме он не дал мне даже раздеться самостоятельно.

Снимал с меня мокрые вещи с той же методичностью, с которой рубил дрова.

Потом взял на руки, уже без одежды отнёс прямо на диван.

— Ты вся холодная, – констатировал он, его руки уже скользили по моей спине, согревая кожу.

— А ты горячий, – прошептала я, помогая ему снять его свитер. – Как печка…

Дальше не было никаких слов.

Были руки, которые грели лучше любого огня.

Были губы, которые не спрашивали разрешения, а просто забирали тепло, дыхание, мысли.

Было его тело, сильное, твёрдое, реальное, которое стало моим единственным убежищем от всего мира.

Эта ночь не была нежной. Она была страстной и жаркой. Как необузданное пламя, которое сжигает всё старое, оставляя только пепел старых воспоминаний и чистый, новый холст будущего.

Захар был требовательным, почти ненасытным, как будто хотел убедиться, что я настоящая, что я не исчезну, как снежинка на горячей ладони.

А я просто отдавалась этому вихрю, этому чувству полного, абсолютного обладания и принадлежности.

Я была вся его. И в этом была ликующая, всепоглощающая радость.

А за окном, в чёрном бархате ночного небе, усыпанном алмазами, тихо падал снег.

Укутывал