Плененная - Лив Зандер

— Вы говорите прямо как мой отец, — сказала я, и в груди потеплело от воспоминания о нем. — Я прямо слышу, как он стучит по обеденному столу, качает головой и сверлит меня взглядом. «Нет врага хуже, чем ты сама, малышка».

— Твой отец был мудрым человеком. — Он последовал за мной к следующему экзочреву, с каждым днем его шаги становились все тяжелее. — Нет тюрьмы крепче той, что выстроена в твоем разуме. Ветусианская поговорка.

Я сунула руки в перчатки следующего аппарата, проверяя культю на наличие некротических тканей. Меньше чем через неделю эти младенцы будут готовы к рождению. Нифал наклонился и, дождавшись, пока наши взгляды встретятся, небрежно спросил:

— Когда ты собираешься сказать Торину, что носишь его ребенка?

Я чуть не поперхнулась. В груди все стянуло, я вытащила руки из перчаток и снова нервно дернула за воротник. Две недели я списывала это на ткань одежды, но теперь, когда задержка длилась ровно столько же, это оправдание больше не работало.

— Все вышло так сумбурно, — выпалила я. — И как вы вообще узнали?

— Твоя грудь причиняет тебе дискомфорт, — ответил он. — Я хоть и стар, но жил во времена, когда у нас еще были женщины. Так когда ты ему скажешь?

— Если бы он был внимательнее, то уже сам бы догадался.

— Меня не удивит, если Торин это просто игнорирует. Но это не отвечает на мой вопрос. Когда ты ему скажешь?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Скоро.

— Почему не прямо сейчас?

— Не знаю. Просто… потому что.

Нифал шумно выдохнул, и от его взгляда мне захотелось сжаться в комочек. Я надеялась найти в его глазах подсказку, но нашла лишь вопросы. «А что будет, когда он узнает? Ты прогонишь его? Вычеркнешь из жизни собственного ребенка?»

Да я и сама не знаю, старик.

— Многие ветусианцы верят, что судьба должна упрощать жизнь. Но судьба связывает тебя с парой не для того, чтобы избавить от трудностей, а для того, чтобы у тебя был партнер, с которым ты пройдешь через любые испытания. — Его взгляд оставался прикованным к жидкости в резервуаре. — Я когда-нибудь рассказывал тебе о нулевом урожае? О самой первой партии оплодотворенных яйцеклеток, которые мы поместили в инкубаторы?

— Кажется, нет.

— Раньше все было не так, как ты видишь сегодня.

Он обвел рукой Хранилище, и в его голосе зазвучала боль. Если секунду назад Нифал выглядел просто старым, то теперь он казался древним, словно воспоминания высасывали из него жизнь.

— Нулевой урожай рос в камере с климат-контролем, очень похожей на эту, — начал он. — Мы автоматизировали все. Мы не понимали, что делаем. Не понимали, как созревание в таком месте повлияет на них. — Он прижал руку к груди, и я заволновалась, видя, как он пошатнулся.

— Вы в порядке? Может, присядете?

— Тридцать земных месяцев, — простонал он, сжимая мою руку и зажмурившись. — Столько плоды провели в черной камере, где до их слуха не долетало ни единого шага. Это было место тишины. Место тьмы.

Тьма. Жестокая агония этого рассказа отозвалась во мне дрожью, высасывая все тепло. Холод пробрал до костей.

«Неужели все ветусианцы, рожденные в экзочревах, спят при включенном свете?»

«Только двое».

Нифал сжал мою ладонь, побуждая меня сопоставить факты.

— Физически они превзошли наши ожидания. Но по мере взросления становилось ясно, что они… другие. — Он открыл глаза, и боль в его взгляде пронзила меня насквозь. — Некоторые страдали от депрессии и сводили счеты с жизнью. Многие до ужаса боялись темноты. Все они были опасны для самих себя. А те, кто терял контроль над дефектом, который мы сами же создали… те становились опасны для окружающих.

Оставшись без капли тепла, я непроизвольно обхватила себя руками. Дрожь сотрясала тело так сильно, что закружилась голова. Я посмотрела в окно, где Торин скрылся в своем корабле. А затем через силу выдавила вопрос:

— Сколько их осталось в живых?

— Только двое.

Глава 18



Иден

— Торин! — мой голос разбился о пустоту коридора. Я бросила пальто на пол, прежде чем войти в его кабинет.

Он вскочил из-за стола с такой скоростью, что подголовник кресла с глухим стуком врезался в стену.

— Ты рано. Что-то случилось?

— Да, случилось, — ответила я твердо. — Нам нужно поговорить…

Почему голос сорвался, я и сама не знала. То, что начиналось как стихийное бедствие, вдруг затихло, и мужчина, стоявший передо мной, словно украл мой голос.

Смотрела ли я на него когда-нибудь так?

Пыталась ли по-настоящему увидеть, кто он?

Воин со шрамами.

Ветусианец с клеймом.

Ребенок, который боится темноты?

Жалость захлестнула меня с такой силой, что стало почти больно. Что мне с ним делать? И как быть с этой нежностью, медленно просачивающейся в самую душу? С этим непростительным желанием прижаться к его груди и позволить себе быть слабой? Позволить ему бояться?

Когда я глубоко вдохнула, он предостерегающе поднял ладонь и вышел из-за стола. В его глазах застыла вся скорбь мира.

— Ты знаешь?

— Да, знаю, — произнесла я, чувствуя свинцовую тяжесть в связках. — Нифал рассказал.

Его рука опустилась, он закрыл глаза и на несколько долгих секунд плотно сжал губы.

— Значит, он уже все подтвердил.

— Да. Постой, что?

Он обхватил меня за бедра и рывком поднял, прижав спиной к стене. Силы мигом покинули мышцы, дыхание стало поверхностным. Одной рукой он вцепился в мое бедро, другой обхватил подбородок, заставляя смотреть в его зеленые, полные муки глаза.

— Я никуда не уйду, — прорычал он, прижимаясь лбом к моему лбу. Он дышал часто, тяжело. — Считай меня жестоким, считай бесчестным, но я буду видеть, как ты тяжелеешь от нашего ребенка. Буду рядом, когда ты его родишь. Я хочу видеть каждую каплю молока на твоей груди.

Я чувствовала каждое его слово каждой клеточкой кожи, они проникали в самые глубокие слои, грозя испепелить меня изнутри, словно лихорадка. Он знал, что я беременна.

Я провела большим пальцем по его лбу, по щекам, вдоль челюсти, запоминая каждую черту. Эти губы, которые поначалу почти не улыбались, теперь хранили след едва заметной морщинки. Эти изумрудные глаза, которые когда-то пригвождали меня к месту, теперь ласкали нежностью и беспрекословной преданностью.

— Я хотела поговорить не об этом. — Я запечатлела короткий поцелуй на его губах и добавила: — Култум-0.

В его глазах снова вспыхнул стыд.

Радужка потемнела, взгляд стал настолько тяжелым, что он уронил голову, уткнувшись подбородком в грудину. Его пальцы коснулись моей щеки — холодные подушечки на пылающих венах.