Тарский горячий твой - Хельга Дюран

— Да, Юль. Мы же видим, что у тебя что-то случилось. Ты не просто так приехала.

Я хотела отшутиться. Сказать что-то вроде «ну, жизнь, знаете ли, она такая» или «не всё сразу, девочки, у меня ещё есть вино».

Но сил не осталось.

Я выпила глоток вина. Потом ещё один. Поставила бокал на стол, обвела взглядом подруг — Машку, которая смотрела не мигая, и Алёну, которая зачем-то взяла меня за руку.

И начала рассказывать.

Сначала про Ирину. Про расклад. Про деньги. Про то, как она пришла, как смотрела на карты, как спросила «значит, можно?». Про то, как я тогда не поняла, что она уже всё решила. Просто искала подтверждение.

Машка слушала молча. Для неё это вообще было редкое состояние.

Потом про Кулясова. Про Фёдора. Про то, как он пришёл ко мне домой. Как его люди стояли в прихожей. Как он сказал: «Слушай сюда, пизда тупая».

Алёна ахнула. Машка даже не вздрогнула. Только зубы сжала.

Потом про Тару. Про тётю. Про то, как планировала просто отсидеться, переждать, спрятаться.

Потом про дом Маркова.

— Богатый мужик, — вставила Машка.

— Богатый, — кивнула я.

— Директор завода, коттедж, джип?

— И медведь.

Она подавилась вином.

— Чиво?

— Медведь. Его зовут Яша. Он ручной.

— То есть подожди. Ты сбежала от бандита. Приехала в Сибирь. Устроилась к директору завода. Который держит во дворе живого медведя. И он подарил тебе коньки?

— Всё так.

— Я… — Машка замялась. — Я пока не поняла, мы завидуем или плачем?

— Ещё не решила, — честно ответила я. — Сама пока не поняла.

А потом я рассказала про колье. Про обыск. Про его слова: «Я не знаю, кому верить».

Алёна побледнела. Машка долго молчала. Для неё это вообще было редкое состояние — больше нескольких секунд не выдерживала. А тут молчала.

— Он дурак? — сказала наконец.

Я кивнула.

— Да.

— Но не совсем конченый.

— Маш.

— Что? Коньки же передал. Это... Романтично. Ну-ка покажи коньки!

Я принесла коробку. Белую, аккуратную, перевязанную бечёвкой. Каждый раз, когда я её видела, у меня внутри что-то ныло.

— Может, это прощальный подарок? Может, он так вину откупает? Может, ему совестно?

— А может, это мужик, который не умеет словами свои чувства выражать? — упрямо сказала Машка. — Поэтому передал через коньки. И сидит теперь там, грызёт ногти и ждёт, когда ты позвонишь и спасибо скажешь.

Алёна осторожно добавила:

— Но прийти-то мог.

— Мог, — согласилась я. — Не пришёл.

Мы выпили ещё. Потом ещё чуть-чуть. Вино согревало, делало боль острее — или, наоборот, притупляло. Я уже не разбиралась.

Девочкам удалось поднять мне настроение, а может, я просто напилась? Да и какая разница? Нам было так весело, что расходится никто не торопился.

Машка откинулась на спинку стула, глядя в потолок, и изрекла:

— На Святках надо гадать по-нормальному. Не вот это всё «карты-карты», а по-настоящему. По-народному. Как бабки делали.

— Маш, ты в своём уме? — спросила я.

— А что такого? В традициях сила. У тебя есть валенки?

— У меня нет валенок. У тёти Тани есть.

— Чужая обувь не подойдёт.

— А вам зачем, девочки?

— Бросать будем за ворота.

Я смотрела на коньки — белые, красивые, в коробке, где они лежали с того самого дня — и вдруг сказала:

— А коньки подойдут?

— А что? Он тоже обувь. Почти. Вот пусть и покажет, откуда жених. Разберёмся.

Девчонки обулись в галоши и валенки тёти Тани, а свою обувь взяли с собой. Я прихватила коньки. Мы вышли во двор.

Мороз ударил в лицо — сухой, злой, сибирский. После тёплой кухни он казался особенно резким. Звёзды висели низко, огромные, холодные, будто кто-то рассыпал ледяные блёстки по бархату. Снег под ногами скрипел, как битое стекло. Алёна поёжилась, запахнула пальто.

Машка первой бросила сапог. Он перелетел через ворота, глухо шлёпнулся с той стороны.

Потом Алёна бросила свой ботинок. Он тоже благополучно улетел в неизвестность.

Мы ржали так, что у меня заболели щёки. Настала моя очередь.

Я взяла конёк. Белый, красивый, тяжёлый. Лезвие блестело в свете уличного фонаря. Я повертела его в руках. Я размахнулась и бросила.

Конёк красиво перелетел через ворота. Я проводила его взглядом.

Раздался глухой удар, потом мужской стон.

— Блять... Твою мать!

Мы втроём замерли.

Секунда. Две. Тишина, только ветер.

Я кого-то зашибла? Мамочки...

38. Иван

Самый ужасный Новый год в моей жизни.

С каждым днём мне становилось всё хуже и хуже. Уже и жизнь была не мила.

И раздражение. На всё, блять!

Особенно на Иру. Она сидела, закутавшись в мой плед, как будто он теперь её. Держала чашку с чаем двумя руками, как актриса на кастинге на роль «бедной, но гордой женщины, которая много страдала, но не сломалась». Я смотрел на неё и не понимал: как я мог ждать этого человека пятнадцать лет? Как я мог носить её образ в своей голове, лелеять его, как святыню?

Она же разве что только прямым текстом не сказала, что ей от меня нужны только бабки. Почему тогда она до сих пор ещё здесь? Она, а не Юля.

— У тебя холодно, — сказала Ира, морщась.

Я посмотрел на термометр.

— Двадцать три.

— Я привыкла к другому уровню комфорта. В Москве было теплее.

Я хмыкнул. Коротко. Безрадостно.

— Мы не в Москве.

Она подняла на меня обиженно глаза.

— Ты изменился, Ваня.

Я усмехнулся. Криво.

— Ты только сейчас заметила?

— Нет, я серьёзно. Ты стал какой-то… жёсткий. Раньше ты был мягче.

— Раньше я был дураком.

Она отставила чашку. Звякнула фарфором по столу. За окном завыл ветер, швырнув в стекло горсть снега.

— Ты злишься на меня?

— Нет.

— Тогда что?

Я провёл рукой по лицу. Кожа горела. Глаза щипало от недосыпа. Я не спал нормально с того вечера, когда за Юлей закрылась дверь.

— Я злюсь на себя.

Ира чуть подалась вперёд. Заинтересованно. Внимательно. Как змея, которая замерла перед броском.

— Из-за той девочки?

Я посмотрел на неё. И вот в этот момент что-то щёлкнуло. Навсегда. Внутри что-то оборвалось, перевернулось, встало на место и обратно уже не сдвинется.

— Её зовут Юля.

— Ну да, — Ирина пожала плечами. — Юля. Служанка, которая украла мои вещи.

— Я люблю её, Ира.

Тишина. Она смотрела на меня. Сначала не поняла. Потом поняла.

— Ты сейчас шутишь? — тихо спросила она.

— Нет.

— Она же воровка!

— Плевать.

— И шарлатанка.

— Похрен.

— А как же я?

Я посмотрел на неё. В упор. И сказал то, о чём молчал все эти дни.

— Ты