Тарский горячий твой - Хельга Дюран

сделала свой выбор. Пятнадцать лет назад. И даже сейчас, когда я малость разбогател, я тебе на хрен не нужен. Тебе нужна лишь моя помощь.

— Я… — начала она.

— Не надо, Ир, — перебил я. — Давай без этого?

— И что теперь?

— Я сниму тебе номер в гостинице. Нормальной. Не переживай, не в какой-нибудь забегаловке. С завтраками и обслуживанием номеров.

— Ты меня выгоняешь? Мне плохо, Ваня, — сказала она тихо, и голос снова стал мягким, вязким, гипнотическим. — У меня давление. Я еле держусь. Ты хочешь, чтобы я сейчас переехала в гостиницу? Одна? В чужом городе?

Я закрыл глаза.

Вот оно. Опять. Та же схема. Сначала жертва. Потом давление. Потом долги. Потом, если не сработает — слёзы. Я видел это всё насквозь. Почему не видел раньше?

— Когда станет лучше — съедешь, — сказал я.

Она смотрела. Оценивающе. Просчитывала варианты. Я почти слышал, как в её голове щёлкают костяшки счёт.

— Хорошо, — кивнула она. Красиво. С достоинством. — Но с долгами надо что-то решать. Ты же обещал помочь?

— Помогу, — ответил я.

— Когда?

— Когда пойму, во что я ввязываюсь.

— Ты мне не веришь?

Я усмехнулся. Невесело.

— Я теперь вообще никому не верю.

И вышел.

Яша не ел. Вообще. Сидел у миски, нюхал и отворачивался.

— Ты серьёзно? — спросил я, присев рядом с вольером. — Я тебе мясо принёс. Свежее. Вырезку.

Он только фыркнул. Я провёл рукой по его голове. Шерсть жёсткая, колючая. Но под ней — живое тепло.

— Я понял, — тихо сказал. — Я тоже по ней скучаю.

Пёс, который обычно рычал на всё живое, что приближалось к воротам, сейчас просто лежал рядом и не поднимал головы. Даже хвостом не вилял. Лежал, положив морду на лапы, и смотрел на меня грустными, почти человеческими глазами.

Хватит!

Ждать. Думать. Крутить. Сомневаться. Взвешивать. Я и так уже достаточно всего просрал: время и любимую женщину.

Надо ехать и падать в ноги. Пока она обратно в Москву не укатила, пока её кто-то другой не охмурил. Может, удастся хотя бы увидеть её?

Цветы выбирал как идиот. Стоял в этом цветочном, смотрел на букеты и не понимал, что вообще брать. Красные — пошло. Белые — пресные. Розовые — слишком нежно для этой фурии.

— Девушке? — спросила продавщица. Молодая, с яркими губами, смотрит с любопытством.

— Да.

— Извиняться будете?

Я хмыкнул. Криво.

— Ещё как буду.

Она улыбнулась. Достала с верхней полки букет — алые розы вперемежку с белыми, с веточками эвкалипта.

— Тогда вот эти. Они говорят: «Я был дураком, но люблю тебя».

— Это они говорят? — я поднял бровь.

— Я вам перевожу.

Я взял. Не думая. Потому что хуже уже не будет.

У дома Татьяны Сергеевны было тихо. Снег скрипел под ногами. Луна висела низко, огромная, желтая, такая бывает в сибирские морозы. Свет горел в окне. Одно окно. Кухонное.

Она там. Сердцем чуял.

Я стоял у ворот. Секунду. Две. Три. Сердце билось как перед дракой. Где-то там, внутри, колотилось, выстукивало по рёбрам: сейчас, сейчас, сейчас.

За воротами послышался звонкий девичий смех. Я выдохнул. И пошёл.

И тут…

В меня полетел сапог. Я дёрнулся в сторону. Кинул взгляд — женский. Откуда? Следом ботинок. Увернулся чудом. Он пролетел мимо, шлёпнулся в снег.

Что там, нахрен, происходит?

И тут третий. Я даже не понял, что это. Поймал взглядом в последний момент — белое, блестящее, летит прямо в лицо. Поздно.

Еблысь!

В лоб. Тяжело. Звонко. Будто молотком.

Искры из глаз посыпались. Я зажмурился. Мир на секунду поплыл, рассыпался на радужные круги. Я схватился за лоб. По лицу потекла горячая, липкая жидкость.

Сугроб возле палисадника закружился у меня перед глазами. Я выругался и провалился в темноту.

39. Юля

— Там кто-то есть! — пискнула Машка и, не дожидаясь реакции, рванула к воротам.

Я даже не успела её остановить. Только и осталось, что рвануть следом. Потому что я уже знала, кто там. Просто знала. По тому, как защемило под ложечкой. По тому, как сердце сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. По тому, как в ушах зашумело, будто я на секунду нырнула под воду.

Мы вылетели за калитку все втроём. Я, Машка, Алёна. И замерли как вкопанные.

На снегу лежал Иван.

Рядом валялся букет. Красивый. Дорогой. Бордовые розы вперемежку с белыми, в зелени, в какой-то нежной дымке — я такие только в глянцевых журналах видела. Совсем не к месту. Не к этому снегу. Не к этой ночи. Не к этой крови.

Кровь на его лбу. Тёмная, почти чёрная при луне.

Я присела рядом. Резко. Коленями прямо в снег. Холод прошиб до костей, но я не почувствовала. Я смотрела на него — бледного, без сознания, живого ли? — и не верила своим глазам.

— Ты что натворила, Пономарёва… Пиздец... — прошептала сама себе.

— Это он? — тихо спросила Алёна, выглядывая из-за Машкиного плеча.

— Он, — кивнула я.

Машка присвистнула. Долго. Протяжно.

— Красивый, — сказала она.

Пауза.

— И тяжёлый, — добавила она, когда мы попытались его приподнять.

Ничего не получилось. Вообще. Он был как бетонная плита в пуховике. Тяжелее, чем казался. Или это у меня руки тряслись и не слушались.

— Да он килограмм сто! — пыхтела Машка, пытаясь поддеть его под плечо.

— Замолчи! — огрызнулась я, чувствуя, как внутри поднимается паника, липкая, холодная, как этот снег. — Он сейчас замёрзнет!

Я посмотрела на его лицо. Бледное. Слишком бледное. Губы синеватые. Даже в свете уличного фонаря видно — дело плохо. И вдруг меня накрыло. Настоящим страхом. Тем самым, от которого в груди становится пусто. От которого забываешь, кто ты, где ты, зачем ты здесь.

— Ваня… — выдохнула я, сама не заметив, как назвала его так. Не «Иван Петрович», не «Марков». Просто — Ваня. Как будто всегда так было. Как будто имею право.

Он не шевелился.

Я сжала кулаки, а потом со всей силы залепила ему пощёчину.

Звук вышел звонкий — среди ночной тишины, среди снега, среди нашего общего ужаса. Машка даже вздрогнула.

— Ты его добить решила? — прошипела она.

Иван застонал. Скривился. И резко вдохнул — так глубоко, будто вынырнул из ледяной воды.

— Блять…

Я выдохнула:

— Слава богу.

Он открыл глаза. Мутные, несфокусированные. Поморгал. Посмотрел на меня и тут же нахмурился, хотя, кажется, ему было больно даже двигать бровями. Сел, озираясь по сторонам.

— Тебе коньки не понравились?

— Понравились.

— Тогда зачем...

— Не спрашивай. Просто в следующий раз надевай каску.

Пауза. Мы смотрели друг на друга. В его глазах — усталость,