Тарский горячий твой - Хельга Дюран

42. Юля

Я вообще никуда не собиралась. Честно-пречестно.

После того как Марков ушёл, я минут десять сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и пыталась понять, я сейчас счастливая идиотка или просто идиотка?

Волосы ещё помнили его пальцы. Кожа — его губы. Внутри всё горело. Я была такой пьяненькой, то ли от вина, то ли от оргазма.

Я вздохнула, откинула одеяло. Ноги коснулись прохладного пола, и по телу пробежала дрожь.

Надо было прибраться. Не потому, что такая хозяйственная, а потому что, если сидеть без дела, можно начать думать, а думать мне сейчас было противопоказано.

И вообще, пошёл он в жопу. Сначала пусть разберётся со своей курицей. Своей красивой, лживой, шелковой Ириной, которая обвела его вокруг пальца, а меня выставила воровкой.

Я подняла валяющуюся у кровати футболку, нагнулась за носком и вдруг услышала вибрацию. Глухую. Низкую. Где-то совсем рядом.

Я замерла. Выпрямилась. Прислушалась.

Снова. Вибрация. Настойчивая, требовательная. Как звонок в дверь, когда не хотят ждать.

Телефон. Но не мой. Мой лежал на тумбочке и честно молчал, как порядочный. Я даже проверила — ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Тишина.

Вибрация повторилась. Где-то внизу.

Я опустилась на колени, заглянула в темноту под кроватью — туда, где собирается пыль и иногда теряются важные вещи. И увидела светящийся прямоугольник.

Его телефон. Как он мог потерять свой мобильник? Вечно собранный, педантичный, который всё раскладывает по полочкам, — и вдруг такая рассеянность.

Я вытащила его. Тяжёлый, в дорогом чёрном чехле. На экране высвечивалось: "Пашка мент".

Он звонил настойчиво. Уже, судя по пропущенным, не первый раз. Восемь пропущенных. Три сообщения.

Я перевела дыхание. Не собиралась отвечать. Вообще. Это не мой телефон. Не мои дела. Не мой мужик, в конце концов. Я его выгнала. Сама. Сказала: «Уходи». И он ушёл. Значит, проблемы пусть сам решает.

Я закусила губу. Пальцы сжались сами собой.

— Да что ж такое…

Провела по экрану. Приняла вызов. Поднесла к уху.

— Алло?

На том конце повисла короткая пауза. Тишина, в которой я услышала, как бьётся моё сердце. Потом мужской голос — незнакомый, низкий, без интонации.

— Это кто?

Вопрос был не вежливый. Не любопытный. Требовательный. Так спрашивают люди, которые привыкли получать ответы.

— А вы кто? — спросила я, почувствовав себя на полицейском допросе.

— Майор Ковальчук. Телефон Ивана где?

— У меня.

— А сам Иван?

Голос у него ещё изменился. Был — просто человек с другого конца провода. Стал как бетон, твёрдый и жёсткий.

Я невольно выпрямилась. Села на кровати ровно, будто он мог меня видеть.

— Уехал. Домой, наверное.

— Когда?

— Минут… сорок назад. А что?

Пауза. Такая, от которой у меня похолодели пальцы.

— Девушка, слушайте внимательно. Ивану может грозить опасность.

Я даже не сразу поняла смысл слов. Они просто прозвучали, и всё. А потом внутри что-то оборвалось. Ухнуло вниз. У меня земля ушла из-под ног. Я прижала свободную руку к груди — сердце колотилось как бешеное, выскакивало из рёбер.

— Что значит, опасность?

— Большего не могу сказать, уж извините.

— Я сейчас отвезу ему телефон. Я быстро...

Заметавшись по комнате, я принялась натягивать на себя остальную одежду одной рукой, другой всё ещё прижимала телефон к уху. В голосе полицейского прорезалась сталь:

— К Ивану не суйтесь, поняли? Я сейчас отправлю к нему ребят, чтобы проверили. А вы оставайтесь на месте.

Я уже подхватила куртку. Нашарила ботинки, ключи.

— Ага.

— Девушка, вы меня услышали? Это не геройство. Это опасно.

— Услышала! До свидания!

И сбросила. Потому что, если бы не сбросила, Павел продолжал бы говорить разумные вещи. А разумные вещи сейчас были не к месту. Разумные вещи говорили: сиди дома, Пономарёва. Не глупи!

Но я должна была ехать.

Потому что Иван был без телефона. Потому что, как бы я ни орала себе в голову, что Марков дурак, трус, сволочь, предатель и пусть сам разгребает, — ноги уже несли меня к двери.

Дорога до его коттеджа казалась бесконечной. За окном такси мелькали фонари, снег, дома. Я сидела на переднем сиденье, вцепившись пальцами в колени, и молилась всем богам, которых знала, всем ангелам, в которых не верила, всем случайным святым, чьи имена слышала по телевизору.

Чтобы успеть. Чтобы Ваня был жив.

И чтобы он больше никогда, никогда не говорил мне: «Я не знаю, кому верить». Потому что сейчас я знала, верить надо было мне, идиот ты асфальтный. Только мне. И никому больше.

В доме Маркова горел свет. На первом этаже горело всё. На втором — тоже.

Во дворе стояла чужая машина. Чёрный внедорожник, тонированный до черноты, боком к воротам, будто его бросили как попало, на скорую руку.

У меня внутри всё провалилось. Сердце ухнуло вниз, оставив в груди пустоту.

43. Юля

Ворота были сильно приоткрыты. Не заперты, не захлопнуты. Вот это и пугало сильнее всего.

У Маркова ничего не бывало приоткрытым. У него даже дверцы шкафов закрывались так, будто проходили военную подготовку. У него всё было на своих местах, всё щёлкало, всё запиралось. А тут — открыто. Нараспашку. Как после набега.

Я прошла во двор почти беззвучно. Снег скрипел, но ветер глушил шаги. Я ступала по-волчьи, стараясь не шуметь, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

На крыльце заскулил Угрюмый и заскрёб лапами по двери, как будто ему не терпелось пробраться в дом. Я прислушалась, пытаясь услышать хоть что-то.

И тут дверь резко распахнулась. Свет из прихожей ударил в глаза, ослепил на секунду. Я не успела отскочить. Не успела спрятаться. Один из людей Кулясова — широкий, в чёрной куртке, с короткой стрижкой — вышел на крыльцо и увидел меня.

Наши взгляды встретились.

Секунда. Две.

— Эй!

Угрюмый зарычал на бандита, и я рванула в сторону. Даже не думала куда, не планировала маршрут. Просто побежала. По двору, скользя по снегу, обдирая руки о кусты, задыхаясь от холода и ужаса.

— Стоять! — рявкнули за спиной.

Я побежала ещё быстрее. Сзади топали. Двое, трое — не разобрать. Матерились. Кто-то поскользнулся, выругался громко, сочно.

Я метнулась за угол дома, туда, где был задний двор.

И увидела вольер.

Яша.

Огромная клетка из толстой проволоки и брёвен. Дверца, задвинутая на простую щеколду.

Мой мозг сначала сказал: ты с ума сошла. Потом: а варианты? Вариантов не было.

Я рванула туда, нырнула в отверстие, через которое кормили медведя. Не влезла — влетела рыбкой.

Медведь переполошился. Вскочил, уставившись на меня.

— Яша, миленький,