День правды и лжи - Мари Вудс

Сад за воротами, возле которых я оставила машину, предоставлен восьми ветрам. По ощущениям — сотне. Волосы возвращаются к первоначальному кудрявому виду, несмотря на полчаса моей возни с прической.

Дом Торио нельзя назвать каноном ифритской архитектуры. Ифритские дома похожи на храмы, построенные детьми. Цветные, утыканные десятком башенок и покрытые позолотой. Дом Торио другой. Красивый, белоснежный, утончённый.

Древний. Не такой, конечно, как хозяин.

Впервые я попала сюда, когда была ещё подростком. Здесь я попробовала мороженое. Здесь стоят первые книги, которые я прочитала. Здесь, в библиотеке, состоялся мой первый поцелуй и моё первое разочарование. Здесь я стала Архимагом. Здесь я первый раз умерла.

Сколько важного для меня собрано в этом месте, стоящем у скалы и обдуваемом постоянными ветрами? Что будет с этим местом, если я не найду Ключ?

Мне казалось, весь мир вокруг чувствовал примерно то же самое, что и я. Даже гравий на дорожках шуршал тише. Как будто наступающий вечный холод уже заморозил звуки.

Дом был украшен к празднику. Над входом красовались вечнозелёные ветки и падуб, плющ на двери оплетал венок с золотыми свечами.

Меня ждали.

Калеб распахнул дверь и склонившись на восточный манер, пригласил меня войти. Он был первенцем Торио. Не созданным им существом, а именно сыном. Архимагию он освоил, думаю, когда на Земле динозавры жевали макушки папоротников. И хотя, если дела на Земле будут плохи, он сможет уйти в другой мир. Но...

Вижу на дне его глаз это выражение. Уже пятый год наблюдаю его у тех, кто понимает, что происходит. Никто не знает, сколько Земле осталось времени. За эту неделю замерзло два места. А дальше? С какой скоростью Магия будет умирать? Сколько времени осталось этому миру?

Мы, те, кто знает, живём в постоянном напряжении, сравнимым с прогулкой по замерзшему пруду, когда в любой момент может треснуть лёд. Наш мир скоро может стать пустым и мёртвым, как сотни других мёртвых миров.

Когда я впервые увидела, как прямо на моих глазах умирает мир — ссыхается в корку из трещин и пыли, — я была потрясена. Не могла поверить, что такое возможно.

Ацклеорги выпивают из миров Силу дочиста, впиваясь своими щупальцами в его плоть, а потом ложатся переваривать.

Иногда на столетия…

Когда мы пришли, над головой чертили круги обездоленные птицы. Они остаются последними, когда приходят ацклеорги, потому что не касаются земной поверхности. Мне пришлось убить их всех, чтобы избавить от голодной смерти. Я бы рыдала в голос, если бы могла.

Учитель сказал мне тогда: — Такова жизнь.

Но его слова просто осыпались вокруг меня, как пепел. Я не могла и не хотела их слышать. Я была в ярости. Я не понимала, как в мире может существовать такая жестокость. И как он может жить в мире, где нет справедливости. Я так ему и сказала.

А он ответил, что справедливость в жизни может быть недостижимой, но стремление к ней даёт цель и смысл.

Именно тогда я поняла, зачем нужны Хранители. Жизнь, подобно тайфуну, постоянно смывает то, что было живо всего мгновение назад, и являет миру нечто опустошённое и неузнаваемое. Не обращая внимания на справедливость.

И должны быть те, кто не даёт этому случиться. Теперь, проходя вместе с Калебом один зал за другим, я снова думала об изменчивости жизни.

О том, какими разными бывают дни.

Например, бывают обычные дни рождения Торио. Когда всё вокруг, включая меня, танцуют и веселятся. Торио — гостеприимный хозяин. В его доме сотни комнат, где каждый может отдыхать, как душа желает. Быть на таких праздниках — как получить билетик в Рай. Причём на лучшие места.

Да, бывают обычные дни рождения. А бывают такие, как сегодня.

Когда всё неправильно. Есть праздник, но нет праздничного настроения. Есть новости, но все, как на подбор — хуже не придумаешь. Подарок лежит у меня в сумочке. Но нет идеи, как его подарить, потому что такие подарки не дарят просто так — нужна история, которая покроет его изысканными узорами. А я не умею рассказывать истории.

Но по меркам паршивых дней в моей жизни этот не тянет даже на троечку. Поэтому я всё равно улыбаюсь, встречаясь взглядом со знакомыми Ифритами. Улыбаюсь их удивлённым лицам. Видеть меня в белом — неожиданно даже для меня. Это белое кружевное платье я купила вместе с чёрным таким же, хотя что-то белое я надеваю очень редко.

Зачем тогда купила?

Примерно по той же причине, по которой я купила остальные свои вещи, которые не собиралась надевать.

Торио всегда в этот день встречает гостей в одном зале. Корзины с фруктами, украшенными почками гвоздики, кипящий котелок с элем — всё на своих местах.

Если наложить Вечность на человеческое измерение, то Торио старый уже давно. Торио старый, чтобы находить на своём лице глубокие морщины — в уголках глаз и на лбу, на щеках. Чтобы находить в своих чёрных волосах белые пряди — всё больше и больше, до тех пор, пока не станет совсем беловолосым, как Светлый Эльф.

Но Торио не стареет.

Не знаю, как он выглядел в свой первый день, скорее всего тела у него тогда не было.

Сейчас Торио выглядит примерно, как Дракон, которого рисовали тёмными красками. Но я никогда не замечала его исключительную красоту. Она никогда не будила во мне ничего, похожего на влечение.

Для меня в Торио настоящими были только глаза. Как будто всё остальное — привлекательная маска, которую он надевает, как мы надеваем красивую одежду.

Его маской была смуглая, как у всех Ифритов, кожа, тёмные волосы и резкие черты лица тридцатилетнего мужчины.

А глаза были глазами Мудреца. Глазами того, к кому я могу прийти в его день рожденья, пройти через полутёмный зал, полный огней, музыки и сладковатого дыма от кальяна и положив голову на плечо и закрыв глаза, на долю секунды почувствовать, что я не одна.

В людских легендах мир стоит на трёх слонах. В нимирийских — на Пяти Столпах. И те и другие врут, как и положено легендам. Торио был явлением природы. Одним из Пяти. И никакой Мир на нём не стоял.

Даже этот.

Мир вообще не стоял. Он двигался и менялся, как огоньки стробоскопа на танцполе за моей спиной, где сотни танцующих тел жили, не думая про то, что под ногами расходящаяся трещинами ледяная поверхность пруда.

Голос Торио прямо над моим ухом напомнил