Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

Глава 26

Двадцать восьмое декабря встретило меня ослепительным зимним рассветом. Морозные узоры на оконных стеклах напоминали тончайшее вологодское кружево, сквозь которое в комнату пробивались золотые лучи утреннего солнца.

Я проснулась рано, до звонка будильника, и лежала под теплым пуховым одеялом, прислушиваясь к мерному потрескиванию поленьев в печи.

Сегодня мне исполнилось сорок шесть лет.

Ровно год назад, на мой сорок пятый юбилей, в нашем большом кирпичном доме не было праздника. Макар тогда уехал в область «на важные переговоры по закупке семян», даже не поздравив меня с утра. Он вернулся за полночь, подшофе, небрежно бросил на кухонный стол коробку с дешевым электрическим чайником, купленным на заправке, и завалился спать, буркнув: «С юбилеем, Лиза. Чайник на кухню пригодится, а то старый совсем закоптился». Я тогда проплакала полночи в подушку, убеждая себя, что муж просто очень устает на работе ради нашего блага.

Какая же я была глупая.

Вдруг дверь моей комнаты тихо, со скрипом приоткрылась.

В комнату на цыпочках вошли Вера и Антон. Дочь держала в руках небольшую стеклянную баночку, в которой стоял трогательный букетик из сушеных веточек зверобоя, бессмертника и сосновых лап, перевязанный алой атласной лентой. Антон нес на деревянной тарелке дымящуюся кружку с ароматным кофе и ломтик свежего пирога.

— С днем рождения, мамочка! — в один голос зашептали они, подходя к кровати и расплываясь в счастливых улыбках.

Вера бросилась ко мне на шею, осыпая поцелуями:

— Мамочка, ты у нас самая лучшая, самая красивая и самая добрая на всем белом свете! Мы тебя так любим!

Антон аккуратно поставил кофе на тумбочку, наклонился и крепко, по-мужски обнял меня за плечи:

— С днем рождения, мам. Спасибо тебе за всё. Мы с Веркой открытки тебе подписали, вот.

Он протянул мне два сложенных альбомных листка. На одном корявым детским почерком Веры с блестками и нарисованными сердечками было выведено: «Любимой мамочке от дочки», а на втором — короткое, сдержанное, но невероятно теплое пожелание от Антона: «Мама, я обещаю, что ты больше никогда не будешь плакать. Я тебя всегда защищу».

Слезы — чистые, светлые слезы абсолютного материнского счастья — обожгли мои ресницы. Я прижала детей к себе, вдыхая запах их волос и морозного утра. В этой маленькой, скромной избушке я была в тысячу раз богаче и счастливее, чем в том холодном кирпичном особняке, где правила бал ложь.

Весь день прошел в радостных, суетливых хлопотах.

К пяти часам вечера изба наполнилась умопомрачительными ароматами праздника. В духовке томилась сочная курица, натертая чесноком, майораном и розмарином, на плите булькала рассыпчатая картошка, а на столе красовались хрустящие соленые грузди, квашеная капуста с клюквой от бабы Агафьи и большой пирог с яблоками и брусникой. Стол был накрыт белоснежной скатертью с прабабушкиной вышивкой, поблескивали начищенные тарелки, а в глиняных подсвечниках горели восковые свечи, наполняя комнату мягким медовым запахом.

Первой пришла баба Агафья. Нарядная, в праздничном бордовом шерстяном платке с кистями, она с порога запела величальную песню, вручив мне трехлитровую банку янтарного липового меда и пару теплых носков из чистой козьей шерсти:

— С днем рождения, Лизавета Дмитриевна! Цвети, деточка, на радость людям! Женщина в сорок шесть только в полную силу входит, как спелая вишня!

Следом за ней вошел Федор Маркин. Наш верный ветеринар был в чистом синем свитере, выбрит до синевы и непривычно смущен. Он подарил мне деревянную кадку для засолки трав и с чувством произнес:

— Дмитриевна, ты для меня как сестра. Спасибо тебе за твое сердце. Держись, всё у тебя будет в лучшем виде.

А ровно в шесть часов вечера в сени вошел Давид.

Мое сердце предательски екнуло, сжавшись в тугой, противоречивый узел.

После того, как два дня назад я подслушала его разговор с помощником в мастерской, я не находила себе места. Я знала, что он — миллиардер Давид Светлов. Знала, что он скупил земли и построил грандиозный план нашей новой жизни. Но я молчала, не решаясь разрушить эту хрупкую сказку, в которой он все еще оставался моим добрым соседом-плотником.

Давид выглядел потрясающе. Он надел темно-зеленый шерстяной джемпер крупной вязки, идеально подчеркивавший ширину его плеч, темные брюки. Гладко выбритый, подтянутый, с благородной проседью в густых темных волосах, он заполнил собой всё пространство маленьких сеней. От него пахло морозной свежестью, кедровой смолой и едва уловимым, дорогим сандаловым парфюмом.

— С днем рождения, Лиза, — его низкий, бархатный голос заставил дрогнуть каждую струну в моем теле.

Он протянул мне руку, бережно сжал мои пальцы в своей горячей ладони и преподнес небольшой прямоугольный сверток, обернутый в плотную крафтовую бумагу и перевязанный бечевой.

— Проходите к столу, Давид, — я заставила себя улыбнуться, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и естественно. — Мы как раз вас ждали.

Застолье получилось невероятно теплым, шумным и душевным.

Мы пили домашний морс из брусники, ели горячую картошку с курицей, вспоминали смешные деревенские истории. Федор травил байки о своих четвероногих пациентах, баба Агафья сыпала старинными прибаутками, а Антон с горящими глазами обсуждал с Давидом устройство нового гидравлического пресса.

Давид держался удивительно просто, скромно и с огромным уважением ко всем присутствующим. Он искренне хвалил мои блюда, подливал морс Агафье, шутил с Верой. В нем не было ни грамма спеси, ни капли того высокомерного барства, которое так часто отличает богатых людей. Он был своим. Настоящим.

Когда пришло время подарков, Антон смущенно поднялся со своего места и поставил передо мной небольшую, искусно сделанную деревянную шкатулку из светлого ясеня. Крышка была украшена тонкой резьбой в виде переплетенных дубовых листьев.

— Это тебе, мам, — тихо произнес сын, покраснев до ушей. — Для твоих стетоскопов и медицинских инструментов. Мы с дядей Давидом в мастерской три вечера ее вырезали. Я сам шлифовал.

— Антоша… — я бережно провела пальцами по гладкому, пахнущему воском дереву. — Какая красота… Спасибо тебе, сынок. Это самый лучший подарок.

Давид сидел напротив меня. На его лице играла мягкая, гордая улыбка — он радовался успехам Антона так, словно тот был его собственным сыном.

Затем Давид перевел взгляд на меня:

— Открой мой сверток, Лиза. Надеюсь, я угадал.

Я развязала бечеву, сняла крафтовую бумагу и замерла. У меня перехватило дыхание.

Внутри лежала огромная, старинная книга в массивном переплете из темно-зеленой тисненой кожи с золотыми уголками и латунными застежками. На обложке золотом было