Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

— Абсолютно, Давид Игоревич, — подтвердил Михаил, и в его голосе прозвучали нотки профессионального удовлетворения. — Макар Калинин — стопроцентный банкрот. Все его банковские счета арестованы, транспортные средства изъяты приставами на штрафстоянку за неуплату кредита за трактор. А его склады, производственные базы и даже его кирпичный дом теперь на законных основаниях принадлежат холдингу «Светлов Групп». Сегодня утром приставы вручили ему официальное уведомление о выселении. У него ровно пять суток, чтобы собрать свои шмотки и навсегда убраться с нашей земли.

Я медленно опустил документ на верстак, ощущая под пальцами гладкую, плотную гербовую бумагу.

Перед глазами возник образ самодовольного деревенского царька Макара Калинина — того самого, который месяц назад орал Лизе вслед: «Ты нищая! Приползешь ко мне на коленях, когда жрать нечего будет!».

Человек, который вышвырнул на мороз преданную жену и собственных детей ради капризов молодой хищницы, получил свой финал. Он думал, что держит бога за бороду, а на самом деле сам подписал себе смертный приговор, когда посмел обидеть Елизавету.

Судьба вернула ему долг с процентами. Теперь на коленях предстояло ползать ему самому.

— Михаил, — мой голос прозвучал твердо, как гранит.

— Да, Давид Игоревич?

— Обеспечьте полную юридическую чистоту выселения. Никаких поблажек. Пусть приставы действуют строго по закону. Если попытается устроить дебош — привлекайте полицию. Но к Лизиному дому… к ее избушке и детям он не должен приблизиться ни на метр. Выставите негласную охрану на въезде на улицу.

— Всё уже организовано, шеф. Два сотрудника нашей службы безопасности дежурят на нейтральной машине на перекрестке круглосуточно.

— Отлично, — я пожал руку помощнику. — Собирай документы, Миша. Тебе пора уезжать, пока окончательно не стемнело. Увидимся в четверг на подписании генерального подряда.

Михаил быстро и аккуратно собрал чертежи в кожаный тубус, закрыл портфель и надел свое кашемировое пальто. На пороге он обернулся, посмотрел на меня с теплой, открытой улыбкой:

— Удачи вам с Елизаветой Дмитриевной, Давид Игоревич. Вы заслужили быть счастливым.

Дверь тихо закрылась. Я услышал, как заскрипел снег под его шагами, уходящими в сторону лесополосы, а через пару минут вдали едва слышно заурчал и растаял в ночи мотор мощного немецкого внедорожника.

Я остался один в просторной мастерской.

В печи весело потрескивали березовые дрова, озаряя бревенчатые стены теплыми оранжевыми бликами. Я подошел к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу.

В избе Лизы в одном из окон погас свет — видимо, Вера легла спать. В другом окне продолжала гореть настольная лампа. Лиза сидела за столом, склонившись над медицинскими журналами, и ее тонкий, изящный силуэт казался мне самым прекрасным видением во вселенной.

«Потерпи еще немного, Лизонька, — мысленно прошептал я, глядя на ее окно сквозь падающие снежинки. — Очень скоро вся эта грязь, вся эта нищета и страх останутся позади. Я брошу к твоим ногам всё, что у меня есть. И больше ни одна живая душа в этом мире не посмеет назвать тебя ломовой лошадью. Ты будешь королевой. Моей королевой».

Глава 24

В нашей маленькой прабабушкиной избе стоял тот особенный, ни с чем не сравнимый дух настоящего домашнего покоя, который невозможно купить ни за какие деньги.

В печи весело, с мягким потрескиванием догорали березовые поленья, озаряя побеленные стены теплыми золотистыми отсветами. На широком деревянном столе, прикрытом чистой льняной скатертью, остывал тяжелый чугунный противень. Мы с Верой только что вынули из духовки свежие пироги. Тесто получилось пышным, воздушным, как пух, а по избе плыл густой, дурманящий аромат печеных яблок, корицы, ванили и терпкой лесной брусники.

Вера сидела на лавке у окна, склонив голову над альбомом. Ее светлые волосы были заплетены в аккуратную косу, на щеке алел след от красного фломастера — дочь с упоением рисовала новогоднюю открытку с заснеженными елями и смешным пузатым снеговиком.

Чуть поодаль, под кругом света от настольной лампы, сидел четырнадцатилетний Антон. Сын читал толстую, пахнущую типографской краской книгу по устройству дизельных двигателей, которую пару дней назад принес ему Давид. Антон даже дома не снимал свои новые зимние ботинки — начищенные до зеркального блеска, они стояли на половике у его ног, как символ его обретенной мужской уверенности. На лице мальчика больше не было той колючей, затравленной злости, с которой он пришел из школы месяц назад. Он оттаял. Расправил плечи, начал улыбаться и всё чаще по-хозяйски осматривал избу, проверяя, не нужно ли подтянуть петли на дверях или принести еще дров.

Я смотрела на своих детей, помешивая ложкой травяной чай в стеклянном заварнике, и чувствовала, как мое измученное сердце наполняется тихой, благоговейной благодарностью.

Всего месяц назад мне казалось, что моя жизнь разорвана в клочья, втоптана в грязь вместе с предательством Макара и брошена умирать в этой полуразрушенной избе. А сегодня здесь звенел детский смех, пахло сладкой сдобой, а в моей душе цвела самая настоящая, запоздалая весна.

И причиной этого чуда был один человек.

Давид.

Я прикрыла глаза, вспоминая его лицо. Его суровые, правильные черты, теплые серые глаза с золотистыми крапинками и те удивительные, сильные руки, которые с одинаковой бережностью могли удержать трещащую потолочную балку, перехватить удар летящей сумки в сельском магазине и стереть слезинку с моей щеки.

После вчерашнего поцелуя на заснеженном крыльце, после той темно-бордовой розы, которую он принес мне сквозь снежную бурю, укрыв своим шарфом, во мне рухнули последние сомнения. Я поверила ему. Поверила в то, что на свете еще существуют настоящие, благородные мужчины, способные любить бескорыстно, защищать и ценить женщину просто за то, что она есть.

Я открыла глаза, улыбнулась своим мыслям и достала из шкафа глубокую глиняную миску с красивой синей росписью. Аккуратно, чтобы не обжечь пальцы, переложила туда шесть самых пышных, подрумяненных пирожков с яблоками и брусникой. Накрыла миску толстым вышитым полотенцем, сохраняя жар.

— Мам, ты куда? — поднял голову от книги Антон.

— Отнесу дяде Давиду пирогов к чаю, — мягко ответила я, натягивая шерстяные носки и обувая мягкие войлочные сапожки. — Он сегодня весь день в мастерской мерзнет, работает. Порадуем соседа.

— Передавай привет! — звонко крикнула Вера, не отрываясь от рисунка. — И скажи, что я ему на открытке самую красивую елку нарисовала!

— Обязательно передам, егоза, — я накинула на плечи свое темно-серое шерстяное пальто, повязала пуховый платок и взяла в руки теплую, пахнущую сдобой