Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

В помещении пахло свежим ржаным хлебом, копченой колбасой, стиральным порошком и сыростью от подтаявшего на полу снега. За прилавком толпились односельчане: пожилые колхозницы в пуховых платках, трактористы в бушлатах.

Увидев меня, очередь приветливо зашумела:

— Лизавета Дмитриевна, здравствуй!

— Дмитриевна, спасибо за мазь для спины, дед мой прямо летать начал!

— Проходи вперед, доктор, ты ж с работы, погрейся!

Я вежливо поблагодарила людей, встала в конец очереди, чувствуя невероятное тепло от этой простой человеческой доброты.

Вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, впуская в магазин клуб морозного пара и резкий, удушливый запах сладких духов.

На пороге появилась Ольга Сергеевна.

Она выглядела взвинченной, нервной. Ее модное песочное пальто было расстегнуто, под глазами, несмотря на толстый слой тонального крема, темнели круги от бессонницы, а накрашенные губы были сжаты в тонкую, злую линию. В руках она сжимала огромную кожаную сумку с массивными металлическими пряжками — ту самую, на которую ушли украденные у рабочих деньги Макара.

Увидев меня посреди магазина, Ольга на секунду замерла. В ее серых глазах вспыхнула ядовитая, клокочущая ненависть. Ее красивая жизнь с «луковым королем» стремительно летела ко всем чертям, денег не было, над ней смеялось всё село, и всю вину за свой крах она проецировала на меня.

Ольга высоко задрала подбородок и громко, на весь магазин, цокая каблуками, подошла к прилавку, демонстративно расталкивая плечами пожилых женщин:

— Люба, дай мне самого дорогого кофе и шоколадных конфет! — ее голос дрожал от фальшивой спеси. — И поживее, мне некогда стоять в очереди с деревенщиной!

Люба за прилавком даже не пошевелилась. Она сложила руки на пышной груди и сурово ответила:

— В очередь, Сергеевна. Тут все люди равные. Вон за Дмитриевной вставай.

Ольга резко развернулась на каблуках, вперив в меня испепеляющий взгляд. Ее трясло от злости. Ей жизненно необходимо было выплеснуть свой яд, унизить меня на глазах у всех, чтобы хоть на секунду почувствовать себя победительницей.

— Ой, надо же, кто в очереди стоит! — громко, с визгливой издевкой протянула она, оглядывая меня с ног до головы. — Наша благородная брошенка! Ну и как живется в бабушкиной развалюхе, Елизавета Дмитриевна? Потолок на голову еще не рухнул? Слышала я, вы там на суп копейки считаете! Так жалко смотреть на стареющих женщин, которые из гордости тащат детей на помойку, пока их бывшие мужья живут в роскоши!

В магазине воцарилась гробовая, звенящая тишина. Мужики нахмурились, женщины за прилавком замерли. Все взгляды скрестились на нас.

Я не отвела глаз. Не сжалась, не покраснела.

Я медленно сделала шаг вперед. Мое пальто мягко колыхалось при ходьбе, каштановые локоны красиво лежали на плечах, а лицо, освещенное дневным светом из окна, дышало абсолютным, царственным спокойствием. На моих губах появилась легкая, едва заметная улыбка.

— Знаете, Ольга Сергеевна, — мой голос прозвучал тихо, но чисто и отчетливо, заполнив каждый уголок затихшего магазина. — Настоящее человеческое счастье не измеряется квадратными метрами чужих кирпичных домов. И женское достоинство не купишь за золотые браслеты, оплаченные чужими долгами и слезами рабочих, у которых украли зарплату.

Ольга побледнела, отшатнувшись назад.

— Я сплю спокойно, — продолжала я, глядя ей прямо в расширенные от страха зрачки. — Потому что зарабатываю на хлеб своим умом и своими руками, спасая людей. А вот сможете ли вы спать спокойно, когда придет время отвечать за всю ту грязь, которую вы принесли в чужой дом? Сомневаюсь. Так что оставьте свою жалость себе, деточка. Скоро она вам очень сильно пригодится.

В магазине послышался одобрительный гул. Продавщица Люба громко хмыкнула, пряча улыбку, а один из пожилых трактористов громко буркнул:

— В точку, Дмитриевна! Умыла вертихвостку!

Это было сокрушительное, абсолютное поражение. Ольга поняла, что ее дешевая попытка устроить публичную казнь обернулась ее собственным публичным позором. Вся ее наглая самоуверенность лопнула, как мыльный пузырь, уступив место слепой, бабьей истерике.

— Ах ты… тварь! — завизжала она, окончательно теряя человеческий облик.

Ольга в ярости замахнулась своей тяжелой кожаной сумкой с острыми металлическими пряжками, намереваясь со всей силы ударить меня по лицу.

Женщины в очереди испуганно ахнули. Я не успела даже отступить назад — тяжелая сумка уже летела мне прямо в висок.

И в эту секунду воздух рассек резкий свист.

Огромная, сильная мужская ладонь в поношенной кожаной перчатке молниеносно, как стальной капкан, перехватила тонкое запястье Ольги в нескольких сантиметрах от моего лица.

Удар был остановлен намертво.

Ольга взвизгнула от боли и неожиданности. Сумка с грохотом выпала из ее пальцев, ударившись о деревянный пол.

Я медленно подняла глаза.

Рядом со мной стоял Давид.

Он был в своей зеленой штормовке, расстегнутой на груди. Его высокая, мощная фигура буквально заслонила меня от нападавшей. Но страшнее всего было его лицо. Спокойный, мягкий сосед-плотник исчез. Перед нами стоял беспощадный, смертельно опасный мужчина. Его серые глаза горели таким ледяным, убийственным бешенством, что у меня перехватило дыхание, а Ольга под его взглядом мгновенно обмякла, задрожав всем телом.

— Еще одно движение в сторону Елизаветы Дмитриевны, — тихо, замогильным басом произнес Давид, сжимая ее запястье так, что хрустнули мелкие суставы, — и ты уедешь из этого села в автозаке прямо сегодня. Ты меня поняла, дрянь?

Ольга испуганно закивала, из ее глаз брызнули слезы настоящего, животного ужаса.

Давид брезгливо разжал пальцы, оттолкнув ее руку. Ольга схватила свою сумку с пола и, спотыкаясь на каблуках, в панике выбежала из магазина, громко всхлипывая.

В магазине снова стало тихо. Давид медленно повернулся ко мне. Его лицо в ту же секунду преобразилось: ледяная ярость растаяла, сменившись бездонной, нежной тревогой.

— Вы целы, Лиза? — тихо спросил он, бережно касаясь моего плеча.

— Цела, Давид… — выдохнула я, глядя в его прекрасные, родные глаза. — Спасибо вам.

Он мягко улыбнулся мне на глазах у всего затихшего магазина, и в этот момент я окончательно поняла: рядом с этим мужчиной мне больше никогда и ничего не будет страшно.

Глава 23(Давид)

(от лица Давида)

Морозный декабрьский воздух жег легкие, но даже он не мог остудить ту раскаленную, бешеную лаву, которая бурлила у меня в крови.

Я шел от сельского магазина к своей усадьбе широкими, стремительными шагами, едва замечая, как под тяжелыми подошвами рабочих ботинок со скрипом ломается наст. Пальцы правой руки до сих пор помнили мерзкое ощущение чужого, худого запястья, которое я перехватил за долю секунды до удара.

Перед глазами