Злая омела - Розелин Эш

чем она успевает коснуться меня. — Не трогай, — холодно говорю я. Лёд покрывает каждый слог. — Что ты думала, случится, когда ты натравишь на нас своих приятелей-федералов? Что мы сядем и поболтаем за чёртовым чаем с печеньками?!»

Она отшатывается, словно я только что ударил её, её глаза впиваются в мои, и её руки просто падают по бокам, будто она внезапно стала беспомощной. Выступление, достойное «Оскара», от лучшего сотрудника Бюро. — Ты… ты знаешь?

— Что? Думала, я не узнаю?

— Я не хотела этого делать! — кричит она. — Но кто-то должен был остановить тебя и остальных, Рафаэль. Ты думал, твой захват Коза Ностры Нью-Йорка остался незамеченным? Кровавый след, который вы оставили за собой? И, и теперь что? Похищать маленьких девочек? Истязать их? Я не могла стоять в стороне и смотреть, как ты уничтожаешь себя. Рафаэль, которого я знала, никогда бы…

— Заткнись, на хрен, — реву я. Мои руки сжимаются в кулаки, когда я борюсь с желанием придушить её, пока она продолжает свою тираду. Такая самоправедная — совсем как её отец. По крайней мере, до того, как он изменился по причинам, известным только ему. — Заткнись, на хрен, ты, лицемерная маленькая предательница.

— О, пожалуйста, Рафаэль. Мне не пришлось бы предавать тебя, если бы ты не превратился в этого… преступника. Что с тобой случилось? Я думала, ты ненавидишь своего отца и всё, что он олицетворяет. Как ты мог пойти по этому пути!

Я усмехаюсь, запуская руки в волосы. — Хочешь знать, как? Может быть, потому что меня тошнит от бессилия. От наблюдения за тем, как страдают люди, которых я люблю, и невозможности хоть что-то с этим сделать.

Образы проносятся в моём сознании — тот первый адский год после того, как мы ушли из Piccola Italia. Грызущий ужас, когда Эмилия исчезла без следа. Сокрушающее душу одиночество, когда мои братья разбрелись, прокладывая собственные пути.

— Может быть, потому что я хотел стать настолько могущественным, чтобы никто не осмелился встать передо мной и нести ту чушь, которую ты несёшь мне сейчас. Может быть, потому что я хочу иметь возможность защищать то, что принадлежит мне. — Но она только смотрит на меня широкими глазами, качая головой, будто не может понять.

Мне следовало бы убить её за то, что она сделала — за то, что подвергла опасности моих братьев и меня. Мои кулаки сжимаются в волосах, потому что я знаю, что не могу этого сделать. Не могу видеть, как она страдает.

— Убирайся на хрен из моего дома, Эмилия. Я больше никогда не хочу видеть твоё лицо.

Она вздрагивает, её лицо бледнеет, глаза наполняются слезами. Я поворачиваюсь к ней спиной, когда моя грудь сжимается, и беспокойство пронзает мой гнев. Чёрт бы её побрал и то, что она заставляет меня чувствовать.

— Рафаэль, пожалуйста, — шепчет она, её голос срывается. — Мы можем пережить это. Неужели ты не видишь? Единственное, что стоит между нами, — это… эта карьера, которую ты выбрал. Ты хочешь жениться? Давай сделаем это. Жена не может расследовать дело или давать показания против своего мужа.

Я оглядываюсь на неё в неверии. Но она всё ещё смотрит на меня снизу-вверх, её глаза широко открыты от отчаянной, испуганной надежды, по лицу текут слёзы. Она, блядь, серьёзно?

— Ты должна была рассказать мне всё, когда я впервые сделал предложение. Мы могли бы тогда всё уладить. Сейчас слишком поздно.

— Нет! — она бросается вперёд, её лицо морщится ещё больше, когда она хватает меня за руки. — Не говори так. Я согласилась помочь им только для того, чтобы доказать твою невиновность, клянусь. А потом я увидела название приюта на твоём столе и подумала, что, возможно, будет лучше, если тебя остановят, и я-я... — Она замолкает, задыхаясь от рыдания.

Я смотрю, почти заворожённый тем, как её лицо искажается, словно ей больно, и, несмотря на себя, в моём сознании шевелится тень сомнения, но я подавляю её.

— Обмани меня раз и всё такое, amorina, — говорю я, превращая это нежное обращение во что-то горькое, насмешливое.

Затем она делает то, чего я меньше всего ожидаю — она смотрит мне прямо в глаза. И на долю секунды это, чёрт возьми, застаёт меня врасплох. Она не отводит взгляда, даже когда её губы дрожат, а по лицу текут всё новые слёзы.

— Ты разбиваешь мне сердце, Рафаэль. Неужели ты не видишь моей искренности?

Искренность в её глазах ранит меня. Но я отталкиваю это чувство обратно. — Я могу разбить тебе сердце, только если ты отдала его мне в первую очередь, Эмилия. Но ты этого не сделала, верно? Если бы ты сделала, ты не смогла бы осуществить свои планы по предательству меня.

С этими словами я закапываю любые сомнения, которые ещё испытываю, в самые глубокие части себя. Затем, закатывая глаза с пренебрежением, продолжаю.

— Мы с ребятами могли бы погибнуть сегодня ночью из-за тебя. — Это напоминание подпитывает мой гнев, эффективно подавляя остальные эмоции. — Мне следовало бы убить тебя за это. Ты знаешь, что наказание за нарушение омерты — смерть. Но ты так опутала меня, что я даже этого не могу сделать. Но не испытывай меня, Эмилия. Твои лживые слёзы не могут обмануть меня, и если я буду смотреть на твоё лицо ещё секунду, я не уверен, что могу с тобой сделать.

Она рыдает, отступая от меня, будто мои слова — оружие. Затем она разворачивается и выбегает из моей квартиры.

Я смотрю, как она уходит, сердце мучительно сжимается в груди, когда дверь за ней захлопывается.

И с рёвом чистой агонии я вонзаю кулак в ближайшую стену, принимая боль, вибрирующую от моей разбитой руки.

Снова и снова, пока мои костяшки не превращаются в кровавое месиво, а горло не становится хриплым от криков.

ЭПИЛОГ

ЭМИЛИЯ

— Ты хорошо поработала, Эмили. — Стейси улыбается мне из-за своего стола. — Мы никого не арестовали, но смогли остановить операцию по торговле детьми. Для начала это отлично.

Я киваю в оцепенении, взгляд устремлён в точку за её плечами. Мой мозг затуманен, мысли движутся, как патока. Я смутно осознаю, что должна чувствовать что-то по этому поводу — гордость, может быть? Облегчение? Но слова «отличное начало» просто эхом раздаются в моём сознании. Отличное начало чего? Жизни, полной лжи и предательства?

— Тебе нужно кое-что увидеть, — продолжает она, поворачивая свой ноутбук ко мне. — Я сомневалась, стоит ли показывать тебе, но думаю, что для твоего же блага ты должна знать