Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 1 - Селина Катрин

— И по этой логике гуманоиды — просто доноры органов, потому что их тела можно разобрать на «запчасти», да? — Она не повысила голос. Но я чувствовал, как под кожей ползёт стальной холод её взгляда. — Вы называете это моралью. А я — лицемерием. Потому что при всей вашей «высокой цели спасения жизней» ни один гуманоид не может сам выбрать, кому и когда отдавать часть себя. Его выбор вы подменяете чужой необходимостью, чужой выгодой, чужой статистикой выживаемости.

Я молчал.

Не потому, что не знал, что сказать — я мог бы выдать лекцию на два часа о морали, юридических прецедентах и культурной идентичности цивилизаций Федерации.

Я молчал, потому что в какой-то момент меня проняло. Глубже, чем я был к этому готов.

Я дал Эстери время успокоиться и заговорил только тогда, когда почувствовал на ментальном уровне, что уже можно. Мне захотелось создать доверительную атмосферу, попробовать понять её или, точнее, сделать вид, что понимаю. А далее — признаться, что Одри Морелли — моя сестра, и по всем законам психологии вызвать ответную искренность. Хотя бы так добиться правды о смерти Одри.

План был простой.

Но где-то свернул не туда.

Эстери говорила — чётко, уверенно, без надрыва. Как док, который не извиняется за вырезанную опухоль. И от этого было ещё хуже. От этой проклятой уверенности, от этой гладкой безэмоциональной правоты, от этой её… справедливости.

Она что, хочет, чтобы я признал, что согласен?

Цварг не может понять такого. Ни разумом, ни сердцем. Во-первых, у нас высочайшая регенерация и, как правило, нам не нужны чужие органы. Мы даже алкоголь перевариваем так быстро, как и не снилось ни одному гражданину Федерации. Во-вторых, на родине пересадка органов запрещена. Потому что там, где пересадка — там и кровь. Там заказные похищения гуманоидов прямо с улиц, исчезновения детей и взрослых, которых потом находят в мешках с пустыми грудными клетками. Там рабство и фермы доноров, где живых держат, как скот, убивая их по частям. Там чёрный рынок, где цена на сердце или печень выше, чем на золото, а каждый «пациент», спасённый чужим органом, оборачивается десятком убитых ради запасов. Трансплантационная хирургия рождает не медицину, а охоту. И чем выше спрос, тем больше убийств. Вот почему у нас это не медицина — а грязь, в которую мы не позволяем скатиться нашему миру.

И всё же я понимал.

Вот же бесхвостые швархи, понимал!

Когда она заговорила про сестёр с Миттарии, меня проняло. Я раньше о таком не задумывался.

Почему?

Потому что я вспомнил свою мать.

Да-да, мать. Её хрупкую красивую фигуру. Тонкие пальцы, запах орхидеи в волосах. Она умерла. Тогда мне сказали — от болезни. Только уже взрослым я нашёл в архиве документ, где значилось другое: осложнённая беременность, тяжёлая патология печени. Доки знали, что ей требовалась трансплантация ещё до беременности, но у нас она была запрещена. Они пытались тянуть время, поддерживать её медикаментами, но организм не справился.

Наша семья тогда сократилась до троих — меня, отца и Одри. Отец резко постарел, но наше с сестрой внимание и забота удерживали его в этом мире, несмотря на то что ему хотелось уйти вслед за мамой. Я чувствовал это. И вот полгода назад умерла Одри… Отец не выдержал и снял с себя обязанности сенатора. Слёг в больницу. Я же со смертью младшей сестры почувствовал такое опустошение, которое сложно передать словами.

Я откинул голову назад, чувствуя, как под рубашкой выступает холодный пот. Меня тошнило. Не от Эстери. От того, что я был зол на себя. Зол, что она говорит правильные вещи. Зол, что они идут вразрез с тем, что я всю жизнь считал непреложным.

«Это хорошая женщина, Кассиан, которая не имеет отношения к смерти твоей сестры. Может, тебе и не нравится то, что она делает, но она придерживается принципов в своей работе, и они адекватны. Завязывай уже. Одри не воскресить, Гектор прав: надо продолжать жить дальше. А то, что ты так преследуешь леди Фокс, — это, в конце концов, нездорóво».

И, чувствуя себя пьяным, я поднялся.

***

Эстери Фокс

Кассиан поднялся внезапно. Я подумала, что у него затекли ноги, но нет. Он одёрнул брюки, которые, даже перепачканные ржавчиной, смотрелись на нём великолепно, и, прищурившись, принялся осматривать потолок. Захотелось съязвить, но прежде чем я произнесла хоть что-то — он очень ловко ударил шипом по металлической пластине, и по ней прошла трещина. Ещё несколько ударов — и образовалась крупная П-образная прорезь. Дальше инспектор подпрыгнул, уцепился за край, отогнул… Над нами образовалась здоровенная дыра. Всё происходило на моих глазах. За каких-то пять или семь минут цварг организовал нам выход из лифта, и не вбок — где за дверями попадали балки, — а через потолок.

Потолок!

— У вас совесть есть?

— Пересаживали, оказалось, несовместимость по резус-фактору. Вы первая, вас подсадить или потом подтянуть сверху? — осведомился этот несносный мужчина.

Я потеряла дар речи от такой… наглости, разумеется. Почему мы всё это время просидели в лифте, если он мог нас вытащить отсюда?!

— Понятно, тогда я первый, — кивнул он ошеломлённой мне, а затем подтянулся, и… след его простыл.

И в тот момент, когда я хотела начать ругаться, что вообще-то он забыл вытащить меня, с потолка спустилась крепкая верёвочная лестница.

— Я тут осмотрелся, — донеслось из темноты. — Обычно на случай экстренной эвакуации в крупных зданиях принято держать лестницы. Вам повезло! Поднимайтесь, леди Фокс.

Ну а что я? В душе поднимался вой негодования, но вместо того чтобы препираться с инспектором, я мудро подхватила туфли и, подтянув юбку практически по ягодицы (плевать, что Монфлёр увидит мои ноги, и так уже перед ним не в самом приличном виде несколько часов провела…), принялась карабкаться наверх. Конец веревочной лестницы цварг предусмотрительно накинул на толстенный железный штырь, так что подняться вышло удобно и быстро. К тому моменту, как я принялась одёргивать узкую юбку, Монфлёр появился из полутьмы и сообщил:

— Нам туда. Задняя стена шахты номинальная, я уже её проломил. На втором этаже всё чисто, сейчас сделаем крюк вокруг упавшей части крыши и спустимся.

А ещё через пять минут мы вышли к главному входу. Я лишь диву давалась, как инспектор ловко лавирует и ориентируется в многочисленных коридорах. Сама я смотрела на карту здания, но в третьем часу ночи мозги отказывались соображать. Всё, на