Эхо Синтры - Дмитрий Вектор

это был не крик ярости. Это был крик боли и… растерянности. Её чёрные глаза на мгновение подёрнулись дымкой. Перед её внутренним взором, как в калейдоскопе, замелькали образы. Маленькая девочка, боящаяся темноты. Подросток, которого привели в тайный зал Ордена. Её страх, её сомнения. Её первое убийство во имя тьмы. И тот момент, когда она позволила сущности войти в неё, отдав свою душу в обмен на силу и вечную молодость. На долю секунды человеческая Катарина, похороненная под веками тьмы, проснулась и с ужасом посмотрела на то, во что она превратилась.

Тьма в ней взвыла от ярости, пытаясь подавить это восстание. Её тело начало содрогаться, идти волнами. Она потеряла контроль.

— Сейчас! — крикнула Лара.

Тьягу увидел свой шанс. Он мог бы ударить, уничтожить её, пока она была уязвима. Но он сделал другое. Он посмотрел на смеющееся лицо Леонор на фреске, на свет любви, который спас его самого. И он направил всю мощь сапфира не на уничтожение, а на изгнание.

Волна чистого, голубого света, пропитанного не ненавистью, а состраданием, окутала Катарину. Это был не удар, а объятие. Объятие света, которое выжигало тьму, но щадило сосуд.

Раздался оглушительный, нечеловеческий вопль, который, казалось, расколол само мироздание. Из тела Катарины исторглась бесформенная, клубящаяся тень. На мгновение она зависла в воздухе, а затем с шипением втянулась в пол, уходя вниз, в самые основы дома, туда, где в сейфе, в кабинете, её ждал её истинный дом — чёрный обсидиановый камень.

Катарина рухнула на пол, как сломанная кукла. Её глаза были закрыты. Когда Лара подбежала к ней, она увидела, что чернота ушла. Под дрожащими веками были обычные человеческие глаза — карие, испуганные, полные слёз. Она была просто женщиной. Сломленной, опустошённой, но женщиной.

Тьягу пошатнулся и опёрся на стену, тяжело дыша. Он был на пределе. Он посмотрел на Лару, и в его глазах было бесконечное облегчение.

— Всё, — выдохнул он. — Кончено.

Лара бросилась к нему, и он обнял её уже не как призрак, а как живой, тёплый, уставший мужчина. Они стояли посреди сияющей галереи, в тишине, которая наступила после бури.

Но тишина была неполной.

Откуда-то из глубины дома, со стороны кабинета, донёсся тихий, низкий гул. Он был едва слышен, но от него по коже бежали мурашки. Это был не стон дома. Это было мурлыканье. Довольное мурлыканье хищника, к которому только что вернулась часть его силы.

Глава 41. Логово, а не гробница

Тишина, наступившая после битвы, была оглушающей. Галерея, залитая мягким светом исцелённой фрески, казалась островком спокойствия посреди разрушенного дома. Лара стояла в тёплых, живых объятиях Тьягу, и на мгновение ей показалось, что всё кончено. Что они победили.

Но низкий, вибрирующий гул, доносившийся из глубины дома, был безжалостным напоминанием, что это не так.

Тьягу медленно отстранился. Его лицо было измученным, но на нём больше не было печати векового проклятия. Он был человеком. Смертным, уязвимым, но живым.

— Это не кончено, — сказал он, и его слова были эхом её собственных мыслей. — Мы выиграли битву, но разбудили войну.

Он посмотрел в сторону главного холла, где лежали поверженные тени Ордена. Они не были мертвы. Они корчились на полу, как насекомые, обожжённые светом.

— Они скоро придут в себя, — сказал Тьягу. — Нам нужно укрепить дом.

Но прежде чем думать об обороне, нужно было разобраться с последствиями. Первым делом — Катарина. Она лежала без сознания посреди галереи. Тьма ушла из её глаз, оставив после себя пустоту. Её лицо было исцарапано, одежда разорвана, но она дышала.

— Что нам с ней делать? — спросила Лара. Они не могли просто оставить её здесь. Но и отпустить её, зная, кем она была, тоже не могли.

— Пока — ничего, — ответил Тьягу. В его голосе появилась жёсткость, которой Лара раньше не слышала. Это была не холодная отстранённость призрака, а твёрдость мужчины, принимающего тяжёлое решение. — Она — их сосуд. Даже пустой, он может быть им полезен.

Он подошёл, без малейшего усилия поднял её на руки и вынес из галереи. Лара последовала за ним. Он отнёс её в одну из дальних комнат в заброшенном крыле и запер на ключ.

— Позже мы решим её судьбу, — сказал он, возвращаясь. — Сейчас есть кое-кто важнее.

Элвира.

Они бросились к музыкальной гостиной. Путь их лежал через главный холл, который представлял собой ужасающее зрелище. Разрушенная мебель, разбитые зеркала и тела адептов Ордена, которые уже начали медленно приходить в себя. Тьягу не обращал на них внимания. Он шёл к коридору, где Элвира осталась, чтобы дать им время.

Они нашли её там. Она лежала на полу, в нескольких метрах от входа в музыкальную гостиную, которую Катарина, очевидно, разнесла в щепки, чтобы выбраться. Элвира была без сознания, её строгое чёрное платье было разорвано, а на бледном лице застыла гримаса боли. Но она была жива. Рядом с ней лежал тяжёлый железный ключ, который всё ещё, казалось, слабо светился отголоском битвы.

— Она жива, — выдохнул Тьягу, опускаясь рядом с ней на колени. Он осторожно, с бесконечной нежностью, коснулся её морщинистой щеки. — Эта старая, упрямая женщина… она спасла нас.

Он поднял её на руки так же легко, как и Катарину, но в этом жесте было столько бережности и вины. Лара видела, как тяжело ему даётся это возвращение в мир людей, в мир, где есть ответственность, боль и возможная потеря. Он отнёс Элвиру в её покои и уложил на кровать.

— У неё сломано несколько рёбер и сильное сотрясение, — сказал он после короткого осмотра. Его познания в медицине, очевидно, были не только книжными. — Но она будет жить. Дом и её защищал.

Они вернулись в кабинет. Гул, исходящий от сейфа, стал громче, настойчивее. Он был похож на довольное мурлыканье сытого хищника. Лара вздрогнула.

— Что это? — спросила она. — Почему он не замолчал?

— Потому что мы его накормили, — мрачно ответил Тьягу. Он сел в кресло, и Лара впервые увидела, как его плечи поникли от смертельной, человеческой усталости. — Мы не уничтожили тень, что была в Катарине. Мы лишь изгнали её из сосуда. И куда ей было деться? Она вернулась домой. В свой первоисточник. В камень.

Лара похолодела.

— Значит….

— Значит, мы совершили ужасную ошибку, — закончил он. — Мы думали,