Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

Веда перестала поджимать губы, когда я входила на кухню, а сегодня вообще сама отложила для меня миску бульона, не спрашивая, хочу ли я есть.

Брен при встрече не буркнул привычное “хозяйка”, а сказал:

— К утру балку удержим. Если метель не вздумает спорить с нами.

И даже в палатах это чувствовалось. Больные притихали не потому, что боялись. А потому что ждали: сейчас я скажу, что делать, и станет хоть немного понятнее, за что держаться.

Поздно вечером я вышла во двор.

Ненадолго.

Только чтобы перевести дыхание после тяжелого дня и посмотреть, как Брен с людьми заканчивает укреплять правое крыло. Снег под ногами скрипел сухо, небо стояло темное, ясное, редкие звезды дрожали в морозной глубине. От крыши пахло свежим деревом и смолой.

Брен спустился с лестницы, отряхнул рукавицы и кивнул мне:

— Держаться будет.

— До весны?

— Если зима не взбесится — да. А там уже латать по-настоящему.

— Спасибо.

Он криво усмехнулся.

— Мне-то за что. Это ты народ с места сдвинула. Раньше все ждали, пока само как-нибудь перезимует.

Я посмотрела на крышу.

На новый ряд подпорок.

На темную полосу свежих досок.

На сугробы, за которыми едва угадывался сарай.

И вдруг очень ясно почувствовала: дом и правда уже слушается меня. Не покорно. Не ласково. Он был слишком стар, слишком упрям и слишком честен для этого. Но он откликался. На мою волю, на мое внимание, на мои решения.

Я подняла взгляд.

У входа стоял Рейнар.

Он не подходил.

Не вмешивался.

Просто смотрел — на меня, на крышу, на людей, на этот ледяной, закопченный, живой кусок мира, который я держала на плечах уже не как ссылку, а как свое дело.

Странно, но сейчас мне было легче выдержать его взгляд.

Потому что между нами стоял не только наш брак.

Еще и этот дом.

Дом, который видел меня каждый день без прикрас.

Рейнар подошел ближе только когда Брен ушел.

Остановился в шаге.

Не ближе.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Как и вы.

— Мне здесь не до сна.

Я кивнула.

— Наконец-то вы поняли, как живет эта лечебница.

Он посмотрел на крышу.

Потом на мои руки — в смоле, в мелких заусенцах, с тонкой царапиной на костяшке, которую я сама заметила только сейчас.

— Я не думал, что ты станешь делать это сама.

— Что именно?

— Все.

Я усмехнулась.

— А кто должен был? Мирена?

На имени его лицо снова стало жестче.

Похоже, я била точно.

И не только в этом.

— Леон сказал, ты сегодня ездила на ярмарку.

— Да.

— Одна?

— С Нивой и с Кайром.

На этом имени воздух между нами изменился.

Совсем чуть-чуть.

Но я почувствовала.

Не слова.

Не взгляд.

Именно воздух.

Так натягивается веревка, когда ее еще не дернули, но уже взяли в руки.

Рейнар очень спокойно спросил:

— Это было необходимо?

Я повернулась к нему полностью.

— Для лечебницы — да.

— Я не про это.

— А я именно про это и говорю.

Он помолчал.

Потом все-таки сказал:

— Я бы предпочел, чтобы ты не ездила с ним одна.

Я посмотрела на него долго.

Очень долго.

Потому что в этом коротком, почти ровном тоне было столько всего, что раньше он никогда себе не позволял: право, тревога, раздражение, ревность — пока еще только тень, но уже достаточно явная, чтобы ее нельзя было не узнать.

И вот тогда я вдруг поняла, почему Тисса вчера сказала, что иногда мужчине полезно увидеть собственную ошибку в полный рост.

Потому что только теперь, когда я стала видимой не только для него, но и для других, он начал чувствовать, каково это — не владеть тишиной между нами по привычке.

— А я бы предпочла, — ответила я спокойно, — чтобы два года назад вы не молчали, когда меня унижали в вашем доме.

Он побледнел почти незаметно.

Но мне хватило.

— Это нечестно.

— Ревновать тоже поздновато.

На этом слове он резко поднял глаза.

— Я не ревную.

— Конечно.

— Элина.

— Нет. Давайте без этого.

Я отступила на шаг.

Не от страха.

Чтобы он лучше видел.

Меня — нынешнюю.

Смущенную? Нет.

Раненую? Да.

Но уже не беззащитную.

— Здесь люди приходят ко мне с болью, с жаром, с кровью, с треснувшими балками, с пустыми полками, с детьми на руках, — сказала я тихо, но твердо. — И если рядом есть человек, который везет меня на ярмарку, помогает с поставками, держит раненого, пока я зашиваю ему рану, и не делает из этого одолжение — я не собираюсь перед вами оправдываться за то, что он существует.

Ветер ударил между нами снежной пылью.

Рейнар молчал.

На этот раз дольше, чем обычно.

И я видела, как внутри него борются сразу несколько привычных движений: потребовать, отрезать, уйти в холод, поставить границу. Но он уже не мог сделать это так, как раньше. Не здесь. Не со мной такой.

— Я не требую оправданий, — сказал он наконец.

— Тогда и предпочтения свои оставьте при себе.

Он стиснул челюсть.