Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл

Я пошла к двери.

Рейнар шагнул в сторону, пропуская меня.

И все же, когда я проходила мимо, негромко сказал:

— Мы не закончили.

Я остановилась лишь на долю секунды.

— Нет, Рейнар. Мы только начали.

И вышла.

Приемная палата встретила меня запахом морозного воздуха, мокрой шерсти и болезни. На койке лежала женщина лет сорока, вся сжавшаяся в одеялах, серо-бледная, с синеватым оттенком у губ. Грудь ходила тяжело, со свистом. Рядом сидел подросток — видимо, сын — и так крепко сжимал ее руку, будто мог удержать дыхание одной только силой пальцев.

— Когда началось? — спросила я, подходя.

— Вчера… — всхлипнул мальчишка. — К ночи хуже стало… а сегодня совсем…

Тисса уже ставила на стол все нужное.

— Простыла?

— Не похоже, — ответила я, слушая дыхание. — Долго кашляла до этого?

Мальчишка кивнул.

— Неделю.

Плохо.

Очень.

Я быстро отдала распоряжения: жаркий настой, горячие камни, чистое белье, разогреть печь, снять мокрую одежду. Когда подняла голову, Рейнар стоял у двери.

Не входил.

Не мешал.

Просто стоял там, где мог быть полезен, если прикажут, и не лез туда, где его не звали.

Это тоже было новым.

Я отметила это краем сознания — и тут же отодвинула.

Не сейчас.

Женщина захрипела сильнее. Я наклонилась, приложила ладонь к ее груди, чувствуя, как тяжело и неровно идет воздух. Не полное воспаление, но близко. Можно вытянуть, если успеть.

— Камни сюда. Быстро.

Подросток у кровати глядел на меня с такой слепой надеждой, что внутри кольнуло.

Вот что меня держало здесь на ногах.

Не письма.

Не признания.

Не поздние прозрения дракона.

Вот это.

Дом, который слушался меня.

Люди, которые ждали, что я сделаю хоть что-то.

Жизнь, которая здесь зависела не от красивых слов, а от вовремя поданного настоя.

Через полчаса стало ясно: женщина вытянется. Не сразу. Но вытянется.

Когда я наконец выпрямилась, Рейнар все еще был у двери.

Я подошла к умывальнику, смыла с рук настой и услышала за спиной:

— Ты сильнее, чем я думал.

Я не обернулась.

— А я слабее, чем вы воображали. Просто здесь у меня нет роскоши падать.

Тишина.

Потом его голос, уже ближе:

— Мне жаль.

На этих словах я все-таки закрыла глаза.

Вот оно.

Самое простое.

Самое нужное.

Самое опоздавшее.

Мне жаль.

Не “так вышло”.

Не “ты неправильно поняла”.

Не “я хотел как лучше”.

Мне жаль.

И почему-то именно теперь, когда я так долго этого ждала и уже почти разучилась ждать вовсе, в груди не стало легче.

Только больнее.

Потому что за этим “мне жаль” стояли все годы, которые уже нельзя было прожить заново.

Я медленно повернулась.

— Мне тоже, Рейнар.

Он смотрел на меня молча.

И в этот миг я ясно увидела: это признание ранит его не меньше, чем меня.

Только вот никому из нас от этого не было легче.

Потому что горькое признание — это не мост назад.

Это всего лишь правда, сказанная на том берегу, куда вы уже пришли слишком разными людьми.

Глава 14. Хозяйка снежной лечебницы

После разговора в приемной палате я не дала себе ни минуты на то, чтобы остаться с этими словами наедине.

Это было бы опасно.

Слишком легко — после позднего “мне жаль” — остановиться, прислониться к стене, закрыть глаза и позволить сердцу снова начать вспоминать то, что оно когда-то умело ждать.

Нельзя.

Лечебница, как всегда, спасла меня от этой слабости.

К вечеру в правом крыле пришлось срочно переселять еще одну койку из-за сырого пятна под потолком. На кухне Веда подняла бунт из-за нехватки жира для бульонов. Освин, бледный как бумага, нашел в счетах еще два подозрительных проводных листа. А женщина из дальнего поселка, та самая, что едва не задыхалась на руках у сына, начала приходить в себя и сразу попыталась встать, будто дома ее ждали не болезнь и страх, а гора несделанной работы.

— Лежать, — сказала я, прижимая ее плечо обратно к подушке.

— Мне нельзя…

— Вам сейчас многое нельзя. И первое — спорить со мной.

Она замолчала.

Потом только прошептала:

— Я думала, не довезут.

— Теперь думайте, как будете слушаться, когда я скажу пить отвар.

Уголок ее губ дрогнул.

Чуть-чуть.

Хватило.

Когда человек, едва не задохнувшийся несколько часов назад, находит силы почти улыбнуться, значит, его уже можно вытянуть дальше.

К ночи я устала так, что движения стали точнее, чем мысли. Так часто бывает после тяжелых суток: тело продолжает делать все правильно само, а разум будто отступает на шаг и наблюдает со стороны.

И именно в таком состоянии я заметила странное.

Люди начали смотреть на меня иначе.

Не только как на хозяйку, которая считает дрова, переставляет койки и велит, кто где должен лежать. В этом взгляде появилось что-то глубже. Доверие, которое уже не надо было вытаскивать по кусочку. Оно еще не стало полным — север не раздает его быстро, — но уже укоренилось.

Это проявлялось в мелочах.

Марта больше не металась от одной беды к другой, как испуганный зайчонок, а сначала искала меня взглядом и только потом принималась делать.

Тисса спорила по привычке, но исполняла распоряжения до конца и уже не перепроверяла, не