Без тебя: Любовь вопреки - Яна Марс

— Ты прекрасен, — сказала она. — Ты всегда был прекрасен.

— Я старый, — усмехнулся он.

— Мы оба старые, — она улыбнулась сквозь слезы. — Мы старые и мудрые. И мы наконец-то вместе.

Когда их тела слились, Вероника на миг мочувствовала, что мир вокруг перестал существовать. Не было Москвы за окном, не было гостиничного номера, не было прошлого и будущего. Было только здесь и сейчас. Только его руки на ее коже, его губы на ее губах, его дыхание, сливающееся с ее дыханием.

Она чувствовала каждую клеточку его тела. Чувствовала, как напрягаются мышцы на его спине под ее пальцами. Чувствовала, как бьется его сердце — сильно, часто, отчаянно. Чувствовала, как он дрожит, боясь сделать ей больно, боясь сломать этот хрупкий миг.

— Лев, — шептала она в перерывах между поцелуями. — Лев, Лев, Лев.

Он отвечал ее именем, и это звучало как молитва.

— Вероника. Вероника. Вероника.

Они двигались в едином ритме, и это было похоже на танец — медленный, чувственный, невероятно интимный. Она запрокидывала голову, открывая шею для его поцелуев, и выгибалась навстречу каждому его движению. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах было столько нежности, что у нее перехватывало дыхание.

Когда волна накрыла их обоих, она вскрикнула, вцепившись в его плечи, и услышала его голос — хриплый, сдавленный, произносящий ее имя снова и снова.

Потом была тишина. Только их дыхание, только стук сердец, только шум города за окном.

Он не отпускал ее. Лежал рядом, обнимал, гладил по волосам, целовал в лоб, в висок, в уголок губ.

— Ты здесь, — шептал он. — Ты правда здесь.

— Я здесь.

Лев улыбнулся.

— Мы столько времени потеряли, — сказал он.

— Не думай об этом. Мы здесь. Мы вместе.

Они лежали в темноте, переплетясь руками и ногами, и разговаривали шепотом.

— Сейчас я знаю одно: хорошо — это когда ты рядом.

Она заплакала. Слезы текли сами, без всхлипов, просто стекали по щекам на подушку. Он целовал их, соленые, теплые, и шептал, что все будет хорошо. Теперь уже точно.

Под утро, когда за окном начало сереть, а город затих в предрассветной дреме, Вероника наконец провалилась в сон. Лев лежал рядом, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот миг. Смотрел, как она дышит, как вздрагивают ресницы, как губы чуть приоткрыты.

Она чувствовала себя дома. Впервые за долгие годы.

В его руках. В его сердце. В его жизни.

Глава 28

Москва, июнь 2025 года.

Вероника проснулась от тишины.

Не от шума города за окном, не от шагов в коридоре, не от собственного дыхания — от тишины. Она была такой глубокой, такой полной, что казалась осязаемой. Серый предрассветный свет сочился сквозь неплотно задернутые шторы, ложился полосами на пол, на кресло, на смятые простыни.

И на него.

Лев спал рядом. Рука закинута за голову, лицо расслабленное, беззащитное, совсем не такое, каким она видела его на экране. Без маски. Без брони. Просто мужчина, который устал ждать. Который наконец дождался.

Вероника смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Свет скользил по его лицу, высвечивая седину на висках, мелкие морщины у глаз, шрам на подбородке — откуда он, она не знала, не успела спросить. Она рассматривала его, будто впервые, будто в последний раз, будто хотела впечатать в память каждую черточку.

Его ресницы дрогнули во сне. Он что-то прошептал — неразборчиво, тихо — и улыбнулся. Улыбнулся во сне. Может быть, ей. Может быть, тому, что она рядом.

У Вероники сжалось сердце так сильно, что стало трудно дышать.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить его, боясь разрушить этот мир, который они построили за одну ночь. Ночь, которая стерла двадцать лет. Ночь, которая вернула ее домой.

Но дом оказался чужим.

Она посмотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла. На кольцо на безымянном пальце — тонкий ободок, символ брака с Константином. Оно смотрело на нее с немым укором.

Затем перевела взгляд на часы на тумбочке. Пятый час утра. Через три часа ей нужно выезжать. Через три часа закончится эта сказка и начнется реальность.

Реальность, где есть Константин. Где есть больница, отделение, пациенты. Где есть мать, которая ждет отчета. Где есть дети, которые ничего не знают. Где есть Лев — с другой семьей, с другой жизнью, с обязательствами, о которых она не имела права забывать.

Вероника закрыла глаза, и перед внутренним взором встала картина: Соня, его жена. Она никогда не видела ее вживую, только в журналах, на экране. Холодная, ухоженная, идеальная. Женщина, которая родила ему детей. Которая была с ним все эти годы.

А кто она? Провинциальный врач, мать двоих взрослых детей, жена другого мужчины. Что она может ему дать? Скандал? Развод? Крах репутации?

Он потеряет все. Империю, которую строил двадцать лет. Детей, которые и так чужие, но станут еще дальше. Себя — того, кем он стал.

А она? Она потеряет стабильность, которой держалась. Уважение, которое заработала. Спокойную старость, которую планировала. Мать, которая не простит. Детей, которые могут не понять.

И ради чего? Ради одной ночи? Ради чувства, которое они похоронили двадцать лет назад?

Вероника открыла глаза и снова посмотрела на Льва. На его спокойное, счастливое лицо. На руку, которая еще недавно сжимала ее так, будто боялась отпустить.

— Прости, — прошептала она одними губами.

Слезы потекли сами. Тихо, без всхлипов, просто стекали по щекам на подушку. Она не вытирала их. Не могла. Боялась, что любое движение разбудит его, и тогда она не сможет уйти.

Она смотрела на него и прощалась. С каждой морщинкой, с каждой седой прядью, с каждым миллиметром кожи, к которой прикасалась этой ночью. С его губами, которые шептали ее имя. С его руками, которые дарили ей нежность. С его сердцем, которое билось в унисон с ее.

— Прости меня, — шепнула она снова.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, она высвободилась из его объятий. Он вздохнул во сне, перевернулся на другой бок, но не проснулся.

Вероника села на кровати, чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи. Тело ныло — сладко, томительно, напоминая о каждом часе этой ночи. Она запретила себе вспоминать. Заставила себя встать.

Одевалась она как в тумане. Руки дрожали, пуговицы не слушались, молния на брюках заела. Она боролась с одеждой, с собой, с желанием обернуться и