Чашечка кофе, или Я твой десерт - Екатерина Мордвинцева

Он слушал, не перебивая, и я видела, как меняется его лицо. Жёсткие линии смягчались, взгляд становился глубже. Он был здесь, со мной, в этом баре, и слушал о том, что было важно для меня.

— Это… необычное хобби, — сказал он, когда я закончила.

— Мне нравится, — сказала я. — Это как… возвращать жизнь тому, что казалось потерянным.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться чаще.

— Вы верите, что всё можно вернуть? — спросил он.

— Не всё, — ответила я. — Но иногда — да.

* * *

Бар опустел. Остались только мы и бармен, который дремал за стойкой. Свечи догорели, и нас освещал только слабый свет от уличных фонарей, пробивавшийся через окна.

Туманов заказал ещё виски. Я — ещё вина. Мы сидели в темноте, и тишина между нами была не напряжённой, а какой-то другой. Доверительной.

— Вероника, — сказал он, и его голос был ниже, чем обычно. — Вы знаете, почему я выбрал вас?

— Потому что я лучший специалист? — спросила я.

— Это, — кивнул он. — Но не только.

Он сделал глоток, и я ждала.

— Десять лет назад у меня был партнёр, — сказал он. — Лучший друг. Мы начинали бизнес вместе. Вдвоём. С нуля.

Он замолчал, и я видела, как напряглись его пальцы на бокале.

— Он был талантливым, — продолжил Туманов. — Умным. Амбициозным. Я доверял ему всё. Финансы, переговоры, стратегию. Он был моим правым глазом.

— Что случилось? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Он продал меня, — сказал Туманов, и его голос был ровным, без эмоций. — За год до того, как компания вышла на IPO, он слил информацию конкурентам. Снял со счетов всё, что мог. Подделал документы, перевёл активы на подставные фирмы.

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

— Я узнал об этом случайно, — продолжил он. — Ночью, когда проверял отчёты. Увидел цифры, которые не сходились. Потом — ещё. Чем глубже я копал, тем больше находил.

— Вы поймали его?

— Да, — кивнул Туманов. — Но поздно. Компания потеряла половину активов. Сотрудники уходили. Кредиторы требовали вернуть деньги. Я был на грани банкротства.

Он сделал глоток, и я видела, как двигается его кадык.

— Я вытащил компанию, — сказал он. — Один. Без него. Но с тех пор я не доверяю никому. И никогда не доверю.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что он прятал за маской железного босса. Боль. Старую, незажившую боль, которая кровоточила до сих пор.

— Поэтому вы держите всех на расстоянии, — сказала я. — Поэтому вы контролируете всё. Поэтому вы не доверяете никому.

— Поэтому, — сказал он.

— Это одиноко, — сказала я.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно.

— Да, — сказал он. — Одиноко.

Мы сидели в темноте, и я смотрела на него — на этого человека, который казался мне монстром, тираном, ледяным королём на тридцать восьмом этаже. А он был просто человеком. Который слишком дорого заплатил за доверие. Который боялся доверять снова. Который был одинок.

— Поэтому вы выбрали меня? — спросила я.

— Да, — сказал он. — Вы работали на меня три года. Я видел каждый ваш шаг, каждое решение, каждую ошибку. Вы никогда не предавали. Никогда не врали. Даже когда это было выгодно.

— Я не умею врать, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому вы здесь.

Он протянул руку через стол, и я смотрела на его пальцы — сильные, длинные, с чёткими сухожилиями. Они были в сантиметре от моей руки.

— Я не обещаю, что буду лёгким, — сказал он. — Я не умею быть лёгким. Но я обещаю, что никогда не предам вас.

Я посмотрела на его руку, потом на его лицо. В его глазах не было власти. Не было холода. Было что-то, чего я никогда не видела. Уязвимость.

Я протянула руку, и наши пальцы встретились. Его ладонь была тёплой, сухой, уверенной.

— Я не боюсь, — сказала я.

— Врёте, — сказал он, и в его голосе появилась та самая усмешка.

— Учусь, — ответила я.

Он усмехнулся, и я почувствовала, как его пальцы сжали мои.

* * *

Мы сидели в баре до полуночи. Говорили о книгах, о музыке, о городах, где хотели побывать. Он рассказал, что любит джаз, что играет на саксофоне, но не играл уже много лет. Я рассказала, что мечтаю увидеть горы Тырнауза, что готовилась к этому два года.

— Вы поедете, — сказал он. — Когда закончится проект.

— Вы обещаете? — спросила я.

— Обещаю, — сказал он.

Когда мы вышли из бара, было уже поздно. Коридоры отеля были пустыми, и наши шаги отдавались эхом.

У двери моего номера мы остановились.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказал он.

— Спокойной ночи, — ответила я.

Он смотрел на меня, и я чувствовала, что он хочет что-то сказать. Но он только кивнул, развернулся и пошёл к своему номеру — смежному с моим.

Я вошла в комнату, закрыла дверь. Прислонилась к стене и закрыла глаза.

Сегодня я увидела его настоящего. Не начальника. Не тирана. Не монстра. Человека. Который был предан. Который боялся доверять. Который был одинок.

Я подошла к окну, посмотрела на Волгу. Река была тёмной, тяжёлой, и только редкие огни отражались в воде.

— Что ты делаешь со мной? — прошептала я в темноту.

Ответа не было. Но я знала, что за этой стеной, в смежном номере, он сидит и смотрит на ту же реку. И думает о том же.

Я легла в постель, закрыла глаза. Мне снились горы. Я шла по тропе, и ветер дул в лицо, холодный, обжигающий. А рядом шёл он. Мы молчали, но я знала, что он здесь. И мне не было страшно.

* * *

Утром мы позавтракали в ресторане отеля. Туманов был в джинсах и свитере — впервые я видела его в такой одежде. Он выглядел моложе. И более… человечным.

— Как спалось? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я. — А вам?

— Хорошо, — сказал он, и я заметила, что он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не дежурной.

— Сегодня последний день переговоров, — сказал он. — Если поставщик не согласится на наши условия, возвращаемся в Москву.

— А если согласится?

— Тогда остаёмся, — сказал он. — Подписываем новый контракт.

Я кивнула, и мы начали завтракать.

* * *

Встреча с поставщиком началась в десять. Директор завода был другим — вчерашняя уверенность исчезла, его сменила нервная готовность идти на уступки.

— Мы исправим ситуацию, — сказал он, не глядя в глаза. — Дайте нам неделю.

— Три дня, — сказал Туманов. — И новые условия контракта.

— Какие? — директор побледнел.

— Скидка десять