Я – твое сердце - Валентина Торкья

Мирт взвизгивает от страха.

Плевать. Обидно, что Блю испугался.

Но я уже приняла решение и не собираюсь его менять.

– То что надо! – кричу я, чтобы зрители услышали мой голос за грохотом проезжающих машин, а потом шепчу Блю на ухо: – Ты должен помочь мне дойти до разделительной полосы.

Блю крепко сжимает мою руку, и я чувствую, как он смотрит налево и направо, выбирая подходящий момент, чтобы перейти улицу. Пешеходных переходов здесь нет.

Мое новое сердце начинает биться быстрее. Кровь приливает к каждой клетке моего тела. Она пульсирует все сильнее.

Я слышу визг Мирта. Похоже, он остался на тротуаре. На этот раз Блю не захотел брать его с собой.

От всплеска адреналина я чуть не размыкаю хватку на руке Блю, когда он подталкивает меня вперед, к центру дороги. Я ничего не вижу, но слышу визг клаксона, разрывающий барабанные перепонки.

Кажется, мы дошли до разделительной полосы. Если бы я открыла глаза, то увидела бы машины, проносящиеся справа в одном направлении, а слева – в другом.

– Все в порядке? – спрашивает Блю.

Я киваю и говорю:

– Возвращайся к Мирту. Я останусь здесь!

Блю не уходит.

– Бьянка, не говори ерунды. У тебя завязаны глаза. Одно неверное движение, и тебя собьет грузовик.

У меня внутри все закипает. От злости, возбуждения и ощущения силы.

Я толкаю Блю.

– Иди, иди! Не порти мне стрим, – говорю я и добавляю примирительным тоном: – Со мной все будет хорошо, не беспокойся.

Блю сжимает мне плечо. Потом, кажется, ждет момента, когда не будет машин, и благополучно возвращается на тротуар.

– ХартСтоппер, сумасшедшая, ты мой кумир! – кричит он мне издалека.

Я улыбаюсь и машу рукой в его сторону. Я знаю, что он снимает меня на телефон.

Очень хочется почитать комментарии.

Но сейчас не время.

Я пару раз впускаю и выпускаю из легких воздух, будто впрыскиваю в себя целый баллончик выхлопных газов. И едва не закашливаюсь, как дурочка после первой затяжки. Я не курю. И никогда не курила. Курение убивает, детка. Тем более когда у тебя больное сердце.

Сюр какой-то думать об этом, когда стоишь в самом центре скоростной дороги, знаю. Но тут уж ничего не поделаешь.

Я стараюсь не двигаться.

Я ничего не вижу.

Только слышу движение машин в двух противоположных направлениях.

Я стою посередине.

Губы сами растягиваются в улыбке, ноги делают шаг вперед.

Все равно что идти по бревну, только не в школьном спортзале, где оно закреплено в нескольких сантиметрах от пола, а посреди одной из самых скоростных и загруженных улиц Милана. Это, конечно, не автомагистраль, но почти.

Мчащийся на меня автомобиль издает мощный гудок, от которого я чуть не теряю равновесие. Кажется, кто-то громко ругается.

Когда машина проносится мимо, воздух, будто какая-то прозрачная стена, отталкивает меня в сторону.

Но я не падаю.

Я делаю еще один шаг вперед, надеясь, что иду прямо и только по разделительной полосе.

Сзади на меня накатывает адский шум и горячая волна воздуха. Голова кружится. Мимо проносится что-то огромное. Это вполне могло быть какое-нибудь странное мифологическое существо.

Но, скорее всего, это просто грузовик.

Мое тело напряжено, как пружина, я почти чувствую, как оно дрожит.

Автомобильные гудки раздаются все чаще. Кто-то резко тормозит и снова уносится прочь, обложив меня парой очень крепких выражений.

До меня доносится голос Блю.

Я застываю на месте.

Сколько времени прошло?

Я поднимаю руки к голове и снимаю повязку. Бандана соскальзывает с лица. В глаза, привыкшие ничего не видеть, бьет яркий солнечный свет.

Я ошарашенно стою посередине дороги. Все кажется увеличенным в десять раз.

Мое сердце бьется так сильно, будто хочет убежать от меня. Может, оно тоскует по своему предыдущему владельцу.

Я поворачиваюсь к Блю. Он по-прежнему стоит на тротуаре. И рукой делает мне знак вернуться.

Челлендж окончен.

Я все еще жива.

Только не могу двигаться. У меня одеревенели ноги. Блю приходится снова перейти дорогу, чтобы забрать меня.

Но в стриме мы этого, конечно, не показываем.

Сердце Такэру

24

Когда я нажимаю на уведомление о сообщении, на экране появляется фотография Бьянки с собакой.

Странно. Она же терпеть не может собак. Говорит, они тупые, слюнявят все вокруг, лают и всякое такое. Я, если что, ничего против собак не имею.

Частота их сердечных сокращений достигает девяноста ударов в минуту, и живут они около пятнадцати лет. Я не против собак, но я бы не хотел такое сердце: слишком быстро бьется. Слишком короткая жизнь.

Неужели родители Бьянки подарили ей собаку?

Думаю я, а потом до меня доходит.

Я ведь уже видел эту коричнево-белую беспородную морду. В больнице несколько недель назад.

Я роюсь в памяти в поисках имени. Точно! Это собака Блю, точнее его бабушки. Синьоры Балини, розововолосой старушки Винкс, обожающей ретророк.

А вот лица Блю я не помню. В голове всплывает только широкая футболка, глаза непонятного цвета и темные волосы, торчащие в разные стороны.

Но почему Бьянка фотографируется с чужой собакой?

Я отрываю взгляд от экрана телефона ровно в тот момент, когда в общую комнату заглядывает Ирис. Выглядит напряженной. Она делает мне знак рукой, и я тут же откладываю ножницы, ленты и принимающее форму тандзаку и иду за ней в коридор.

– Что случилось?

Снова это липкое, холодное, страшное чувство.

Ирис сжимает губы и берет меня за руку. Ее тонкие прохладные пальцы ненамного больше, чем у Джакомо. Она тащит меня к двери своей палаты и кивком просит заглянуть внутрь. Там, рядом с пустой кроватью Ирис, стоит кровать старушки Винкс.

Она лежит с закрытыми глазами. Лицо у нее нехорошего сероватого цвета. Из носа выходит трубка, тянущаяся к прибору над кроватью.

– Она так тяжело дышит, – тихо говорит Ирис. – Утром ей стало плохо, но сейчас ее состояние стабилизировали. Я не могла уйти, не хотела оставлять ее одну.

Я смотрю на морщинистые руки, лежащие на покрывале. На наушники, брошенные на тумбочку. Странно видеть их там, а не в ушах старушки Винкс.

Ирис обхватывает себя руками, словно пытаясь согреться.

У меня сжимается желудок от липкого холода.

– Но теперь ведь все хорошо? – говорю я сдавленным голосом. – Ну, в смысле, не очень-очень хорошо. Но она ведь жива. Она выкарабкается.

– Она старая, Такэру, – отвечает Ирис, глядя на меня