Босс замедленного действия - Оливия Хейл

Я роюсь в одном из шкафов в поисках разделочной доски.

— Можешь нарезать картошку.

— Картошку, — повторяет она. — Что мы готовим?

Прошло много лет с тех пор, как я нервничал рядом с женщиной. С тех пор, как переживал о свиданиях или сомневался в своей способности очаровывать. Но здесь, с ней, я не знаю, достаточно ли того, что я предлагаю.

— Стейк с картошкой.

— Очень по-домашнему, — говорит она, принимая нож и доску, которые я ей даю. — Я не ожидала этого.

— Плохой сюрприз?

Она качает головой.

— Вовсе нет. Просто показывает, что все больше и больше моих предположений о тебе ошибочны.

— Может, не все так ошибочны. Это впервые за… долгое время, когда я готовлю на этой кухне.

— Тогда я рада, что стала частью этого знаменательного события.

Я усмехаюсь.

— Да, ты должна чувствовать себя польщенной.

Она сидит за кухонным островком и то нарезает, то дает полезные советы, пока я готовлю нашу еду. Ее подбородок опирается на руку, острый язычок дразнит и подбадривает, и она быстро смеется. Глубокое чувство удовлетворения разливается по мне. Это пьянит, даже сильнее похоти.

Она здесь, в моем пространстве, со мной.

Мы едим за моим кухонным столом. Зажженные свечи отбрасывают мерцающие блики на ее кожу, а кудри мягко падают на лицо.

— Это, — говорит она. — Действительно вкусно.

Я смотрю на нашу еду. Картошка и мясо. Выглядит как-то скудно … я не сделал салат. Никаких овощей. И, о Господи.

— Кажется, я забыл соус.

Она усмехается.

— Может, немного суховато. Но неплохо.

Я ругаюсь и отодвигаю стул. Открываю дверцу холодильника.

— Можешь… кетчуп? Или соус барбекю. Нет, он просрочен. Или кетчуп, или кетчуп.

Голос Одри мягок.

— Мне ничего не нужно, Картер.

— Нет соуса, — бормочу я, снова садясь напротив. — Надо было подумать об этом.

— Ты не часто это делаешь? Готовишь для женщин, с которыми встречаешься?

Я тянусь к бокалу с вина.

— Боже, нет.

Легкая улыбка расползается по ее губам.

— О.

— Очень немногие здесь тоже были, — говорю я, обводя рукой всю комнату. — Обычно это ощущается немного… не знаю. Редко, в любом случае.

— Но ты много встречаешься, — осторожно говорит она.

— В прошлом да, — признаю я. — Все меньше и меньше сейчас. Некоторые, как мое свидание на Балу Репортеров, не совсем свидания. Мы дружим несколько лет и видимся время от времени.

Уголки губ Одри дергаются, будто она услышала подтекст. Что у меня много лет были не столько отношения, сколько друзья с привилегиями. В ее глазах вопрос, но он не возникает.

Я делаю еще глоток вина и жду. Но только тишина.

— Можешь спросить, — говорю я.

— Веет самонадеянностью, — говорит она. — Спрашивать, где мы с тобой находимся на этом спектре. То есть, мы работаем вместе. Ну, не прямо вместе, вместе, но… понимаешь.

Я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

— Понимаю.

— Мы были на свидании в прошлые выходные. Мы постоянно переписываемся. Мы никому не можем рассказать о нас, конечно, и все же мы здесь. В твоей квартире.

Игнорируя недоеденную еду на тарелках перед нами, я тянусь, чтобы откинуть ее голову назад.

— Я не ищу очередную дружбу с привилегиями, — говорю я. — Хотя я бы назвал нас друзьями.

— И, надеюсь, будут привилегии?

— Их уже было предостаточно. Я бы сжег стейк, если бы ты не вмешалась.

Она издает прерывистый смешок.

— С тобой очень трудно держать оборону.

— Нужно ли тебе ее держать? — спрашиваю я. Ее глаза бездонно смотрят на меня, как два омута, где не видно дна. Кажется, я умру, если скоро не обниму ее.

Одри качает головой.

— Может быть. Но даже если и нужно, она пала.

Меня это должно пугать, наверное. Честное признание. И чувства внутри меня — да. Прошло много, много времени с тех пор, как я чувствовал себя неконтролируемо. С тех пор, как слова отказывали мне, я не мог просто отшутиться. Но ее признание заставляет что-то внутри меня ныть.

— Боже, я хочу тебя, — шепчу я.

Она смеется, два пятнышка цвета появляются на щеках.

— Я уже сказала. Оборона пала.

— Это не значит, что я перестану делать тебе комплименты, — предупреждаю я.

Мы убираем со стола, и я наблюдаю, как она движется в моем пространстве, как рубашка облегает ее грудь, ее тело движется плавно. Температура внутри поднимается градус за градусом.

Одри замечает. Она ставит тарелку в раковину и медленно поворачивается, встречая мой взгляд.

— Ну, — говорит она.

Я сглатываю.

— Что ты хочешь делать сейчас?

Она проводит рукой по юбке, обводя бедро.

— Эм, у тебя телевизор выглядит гигантским. Может, посмотрим фильм?

— Да. Конечно.

Когда я сажусь на диван, она устраивается на приличном расстоянии от меня. Напряжение в воздухе ощутимо, и меня скрутило туго. Но я стараюсь, чтобы голос звучал повседневно.

— У меня есть все стриминговые сервисы. Выбирай что хочешь.

— О, — говорит она. — Это даже сложнее, когда так много выбора.

— Тогда я не даю тебе выбора. Включай «Гладиатора».

Это работает — Одри улыбается.

— Быстро. К тому же, это слишком кроваво для свидания. А что насчет… этого? — она пультом наводит на романтическую комедию. Я смутно помню, что видел ее в самолете много лет назад.

— Конечно. Я в основном буду смотреть на тебя.

Она смеется и нажимает «плей».

— Честный до безрассудства.

— Иногда, по крайней мере.

Одри хватает подушку и пытается устроиться поудобнее. Закидывает ногу на диван, сворачивается калачиком, глядя на вступительные титры.

— Как ты достал такой огромный телевизор? — спрашивает она.

— Он приехал в коробке.

Она фыркает.

— Такие телевизоры вообще делают?

Я провожу рукой по шее. Честно говоря, он слишком большой. Показной.

— Это был подарок.

— От инженера, который сам его сделал?

— От инвестора, на самом деле. После того как мы заключили сделку. У него еще корейская электронная фирма.

Одри смотрит на меня. Ее губы выглядят мягкими, теплыми и слишком далекими.

— Значит, взятка.

— Считай это подарком-в-надежде-на-будущие-хорошие-отношения.

— Что и есть определение взятки, — говорит она.

— Тебя не проведешь, да, репортер?

Она пододвигается ближе.

— Никогда.

— Ты записываешь весь этот разговор? — я протягиваю руку и кладу ее на спинку дивана. Позволяя руке коснуться ее плеча. — Меня разоблачат на первой полосе «Globe»?

— Берегись, — она прижимается к моей руке, голос чуть прерывистый. — Может, на мне жучок.

Я приподнимаю бровь.

— Звучит как то, что стоит расследовать.

Ее рука ложится мне на грудь, пальцы сжимают воротник рубашки.

— Думаю, да, — шепчет она.

Я целую ее. Мое намерение быть нежным, дразнить, но эти мысли сбиваются, когда она приоткрывает губы. Что-то замыкает в мозгу, и я проскальзываю языком в