Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

в сторону. Паркуюсь вдоль дороги. Поворачиваюсь к ней. Медленно. В салоне темно, только свет фар встречных машин освещают ее бледное лицо, с разводами от туши. Я вижу ее глаза. Безумные, лихорадочные. Она замолкает.

Отворачиваюсь. Сжимаю руль так, что ладонь, порезанная ножницами, начинает саднить. Кровь еще не остановилась. Тонкая красная полоска течет по запястью, пачкает манжету.

Немного успокаиваюсь и снова нажимаю на газ. Автомобиль трогается с места. Остаток пути проходит в гробовой тишине. Она сидит, прислонив голову к окну, и молчит. Иногда всхлипывает, но тут же давит звук, будто боится, что я снова прикажу заткнуться.

Я паркуюсь у элитной высотки в центре. Здесь находится офис Свиридова, так называемый клуб. Первое января, но он здесь. Ждет.

— Выходи, — командую я, открывая ей дверь.

Она вылезает медленно, как на эшафот. Смотрит на меня снизу вверх, и я читаю в ее взгляде смесь ненависти и мольбы.

— Может, не надо, — шепчет она. — Пожалуйста. Я больше не буду. Я успокоюсь. Я уеду. Только не веди меня к нему.

— Он должен знать, на что способна его дочь.

— Он знает! — вырывается у нее. — Конечно он знает! Ты думаешь, он меня пожалеет? Он меня уничтожит! Ты не представляешь, что он со мной сделает!

— Поздно, — говорю я и беру ее за локоть.

— Ты жестокий, — шепчет она. — Самый жестокий человек из всех, кого я знала.

— Возможно, — соглашаюсь я. — Но я хотя бы не притворяюсь добрым.

Мы входим в здание. Охрана пропускает меня без вопросов.

— Ты правда думаешь, что после всего этого Марина к тебе вернется? — вдруг спрашивает она севшим, безжизненным голосом. — Ты думаешь, она оценит твой героизм и простит?

Я молчу.

— Не простит, — отвечает она сама себе. — Я знаю таких, как она. Гордых. Принципиальных. Она будет до конца играть в гордую женщину, даже если внутри вся будет сгорать. А ты… ты будешь ждать. Годами. И однажды поймешь, что потерял нас обеих. И зачем? Ради чего?

Она смотрит на меня долго, изучающе. Потом отворачивается.

— Дурак, — шепчет она. — Самый настоящий дурак.

Я не спорю.

Лифт поднимается на двадцать второй этаж. Оля дрожит мелкой дрожью, но молчит. Я чувствую, как под пальцами бьется ее пульс.

Дверь кабинета распахнута. Николай Свиридов стоит у окна, спиной к нам. Широкие плечи, седина на висках, идеально сидящий костюм.

— Николай Петрович, — говорю я останавливаясь.

Он поворачивается медленно. Взгляд тяжелый, оценивающий. Скользит по мне, потом по ней.

— Здравствуй, отец, — шепчет она.

Он молчит. Смотрит на меня.

— Сергей, — кивает он. — Вы просили о встрече. Я слушаю.

Я отпускаю локоть Оли. Делаю шаг вперед.

— У нас есть о чем поговорить, Николай Петрович.

Глава 41

Сергей

Николай Петрович смотрит на меня в упор. Взгляд тяжелый. Я чувствую каждой клеткой тела напряжение от этого затянувшегося молчания.

— Оля, выйди, — говорит он наконец.

Она вздрагивает, вцепляется в мой рукав.

— Папа, я…

— Выйди, — повторяет он. И добавляет чуть мягче, но от этого мягкость становится только страшнее. — Нам нужно поговорить с Сергеем.

Она медлит. Смотрит на меня. Я не поворачиваю головы. Ее пальцы разжимаются. Она обреченно вздыхает. Я слышу, как ее каблуки цокают по паркету, как скрипит дверь, как тишина смыкается за ее спиной.

Мы остаемся одни.

— Садитесь, — Свиридов кивает на кресло напротив стола. Сам идет к своему месту, опускается в кресло с высокой спинкой.

Я тоже сажусь. Кожа кресла холодная.

— У вас кровь на манжете, — замечает он.

Смотрю на руку. Действительно, порез еще саднит, сквозь ткань рубашки проступило красное пятно. Запекшееся, темное.

— Пустяки, — отвечаю я.

Я делаю вдох. В голове крутится четкий, выверенный план, который я прокручивал всю дорогу.

— Николай Петрович, я думаю, Вы уже в курсе, почему я хотел с Вами встретиться. Я не буду рассказывать Вам, как воспитывать дочь. Вы взрослый человек, я взрослый человек. Мы оба знаем цену репутации и последствия публичных скандалов.

Он молчит. Кивает чуть заметно.

— Я думаю, Вы знаете, что ваша дочь одержима мной. Это не любовь, не увлечение, не интрижка. Это… болезнь. Как оказалось, она следила за моей семьей годами. Проникла в мою компанию. Создала ситуацию, в которой я, будучи в кризисном состоянии, совершил ошибку, за которую буду расплачиваться всю жизнь. — Я делаю паузу. — Но сейчас не об этом.

Достаю телефон. Открываю папку, которую Алексей подготовил еще утром. Протягиваю Свиридову. Он нехотя берет телефон, поправляет очки и вглядывается в экран.

— Здесь скриншоты ее сообщений. Угрозы моей жене. Фотографии, которые она делала без моего ведома и хранила, — он листает. — А ещё есть свежие записи с камер в цветочном магазине. Сегодня. Буквально час назад.

Он смотрит на экран. Лицо непроницаемо. Я не знаю, о чем он думает. Сейчас это неважно.

— Она напала на мою жену, — говорю я. — Если бы я не успел ее остановить, неизвестно, чем бы все это закончилось. У меня есть свидетели, есть запись, есть порез на руке в качестве вещественного доказательства.

Свиридов отрывает взгляд от экрана. Смотрит на меня.

— Чего вы хотите, Сергей? — спрашивает он.

— Чтобы это прекратилось, — отвечаю я. — Полностью. Навсегда.

— Конкретнее.

Я поддаюсь вперед. Сцепляю пальцы в замок на столешнице.

— Вашей дочери нужно лечение. Длительное, серьезное, у хороших специалистов. Там, где у нее не будет доступа к интернету, к телефону, к возможности следить за мной и моей семьей. Какая страна... это неважно. Закрытая клиника. На год. На два. На столько, сколько потребуется.

Он молчит. Секунда. Две. Пять.

— Я не могу запереть взрослого человека, — говорит он наконец.

— Можете, — возражаю я. — Если речь идет о ее безопасности и вашей репутации. Если Вы сейчас не остановите ее, завтра она перейдет еще одну черту. И послезавтра. И каждый день будет хуже. Вы же видите, она не контролирует себя. Это прогрессирует.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом откидывается на спинку кресла.

— Допустим, я согласен. Допустим, я нахожу клинику, уговариваю ее, оплачиваю лечение. — Он делает паузу. — Вы получаете спокойную жизнь. А что получаю я?

Вопрос повисает в воздухе. Я готовился к нему.

— Что получаете Вы? — отвечаю я. — Никаких заявлений в полицию. Никаких исков. Никаких публичных разбирательств, которые поставят крест на вашей репутации.

Свиридов усмехается. Коротко, без веселья.

— Вы торгуетесь моей же дочерью. Интересная позиция.

— Я не торгуюсь. Я предлагаю решение, которое устроит всех. Вы спасаете дочь оттого, что она поломает свою жизнь и вашу. Вы сохраняете бизнес. Ваша дочь получает шанс стать здоровой. Это не сделка. Это…