Призраки благородного прошлого - Люсия Веденская

Констанс стиснула зубы, чувствуя, как знакомое ощущение накрывает ее — холод, тяжесть, чужие эмоции, которые начинают просачиваться сквозь собственные.

— Нет, — тихо сказала она, словно обращаясь сразу ко всем.

Голоса не исчезли, но на мгновение замедлились, и этого оказалось достаточно.

— Мама, — произнесла она, уже увереннее. — Элизабет.

Она словно пробиралась сквозь поток, не позволяя ни одному голосу задержать ее, не прислушиваясь, не реагируя. Это было похоже на движение сквозь толпу, где каждый пытается остановить, заговорить, но ты продолжаешь идти, потому что знаешь — если остановишься, уже не выберешься.

— Мама, — повторила она, и в этот раз в ее голосе было больше, чем просто зов — в нем была просьба, почти детская, почти забытая.

Ответа не было. Голоса вокруг усилились.

Среди них начали выделяться отдельные интонации — шепот, крик, тихий смех, просьбы, которые не были обращены к ней, но все равно цеплялись за ее сознание.

Дженни рядом с ней напряглась сильнее.

— Они давят, — прошептала она, не открывая глаз. — Я держу, но… долго не смогу.

Констанс кивнула, хотя знала — дело не в времени.

Она не могла найти ее.

И в какой-то момент это понимание стало ясным, почти физическим: ее матери здесь нет. Она не потерялась. Не скрывается. Она просто… не здесь.

В это же время Стэнхоуп стоял, не двигаясь.

Он не слышал голосов так, как слышали их девушки, но ощущение было иным — более глухим, но не менее тяжелым. Пространство вокруг словно изменило плотность, воздух стал вязким, как перед грозой, и это вызывало не страх, а странное напряжение, будто он стоял на пороге чего-то, к чему не был готов.

Он смотрел на Констанс — на то, как она сдерживает себя, как ее пальцы сжимаются, как она дышит чуть быстрее, чем обычно — и впервые за все время не знал, может ли помочь.

И именно в этот момент Дженни открыла глаза.

Ее взгляд был направлен прямо на него.

— Подойдите, — сказала она тихо.

Он нахмурился:

— Зачем?

— Подойдите, — повторила она, и теперь в ее голосе звучала настойчивость.

Он сделал шаг вперед:

— Что происходит?

Дженни протянула руку:

— Она здесь.

Он замер:

— Кто?

— Ваша сестра.

Слова прозвучали спокойно, без нажима, без попытки произвести эффект. И все же ударили.

Он не сразу решился, но затем снял перчатку и коснулся ее ладони, даже не пытаясь хотя бы на время сохранить дистанцию.

Мир исчез, и мужчина оказался в темноте.

Но это не была пустая темнота.

Она имела глубину, плотность, движение. Вокруг него медленно клубился туман — густой, темный, неравномерный, словно состоящий не из воздуха, а из чего-то более тяжелого. Он не рассеивался, не расходился, а жил собственной жизнью, мягко переливаясь, меняя форму.

Под ногами не было опоры. Но он стоял. И это ощущение — стоять без земли — было странным, но не пугающим.

Он сделал шаг, и услышал ее.

— Ты пришел.

Он повернулся. Розали стояла перед ним.

Она была такой, какой он ее помнил — и в то же время иной. Свет ее волос казался мягче, почти светящимся в этой темноте, глаза — ясными, спокойными, лишенными той тревоги, которую он ожидал увидеть.

Она выглядела такой живой...

— Розали… — произнес он, и голос его прозвучал глухо, как будто пространство не привыкло к словам.

Она улыбнулась.

— Я ждала, — сказала она.

Он сделал шаг к ней. Хотел дотронуться. Но остановился. Между ними не было расстояния — и все же оно было.

— Я не помню, — сказал он. — Я… не знаю, что произошло.

Она чуть наклонила голову, рассматривая его, словно пытаясь запомнить.

— И не нужно, — ответила она мягко.

Он нахмурился:

— Как это — не нужно?

— Ты жив, — сказала она. — Этого достаточно.

Он хотел возразить. Сказать, что этого мало. Что ему нужны ответы. Но слова застряли комом в горле.

— Это была не твоя вина, — продолжила она.

Он сжал руки:

— Я должен был быть с вами.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты должен был остаться.

Он поднял на нее взгляд:

— Почему?

Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке была не тайна, а принятие.

— Потому что так получилось, — ответила она. — И это… тоже правильно. Если судьба дала тебе шанс жить, не ищи причин.

Туман вокруг начал сгущаться. Он почувствовал это раньше, чем увидел.

— Ты уходишь, — сказал он.

Она кивнула.

— Я уже давно не держусь здесь, — ответила она. — Только ты держал.

Он замер:

— Что?

— Ты не отпускал, — сказала она мягко.

Он сделал шаг вперед:

— Я не…

— Теперь отпусти, — сказала она.

Он долго смотрел на нее, а затем медленно кивнул.

— Прощай, Розали.

Она улыбнулась и исчезла. Туман сомкнулся там, где она стояла, и стал таким же, как прежде.

Стэнхоуп резко вдохнул и вернулся.

Комната возникла вокруг него сразу — со светом свечей, с запахом воска, с тяжелым воздухом, в котором еще держалось напряжение.

Дженни отпустила его руку. Он отступил на шаг, не сразу понимая, где находится.

Констанс стояла напротив, бледная, с сжатыми губами.

И в этот момент пространство снова дрогнуло. Томас вернулся. Он появился у камина — так же внезапно, как исчез. Но теперь в нем не было прежнего напряжения. Он выглядел потерянным и пустым. Не сломленным, но уж точно опустошенным, как человек, который долго шел и наконец дошел до конца.

Он посмотрел на Констанс и тихо сказал:

— Ее нет.

Она не сразу поняла:

— Кого?

— Твоей матери.

Слова прозвучали спокойно.

— Я искал, — добавил он. — Насколько мог.

Констанс закрыла глаза, и в этом не было отчаяния, только усталое принятие.

— Значит, она ушла, — сказала она тихо.

— Да, — ответил он. — И это… хорошо.

— Но где тогда искать ответы? — Констанс открыла глаза, непонимающе осматривая каждого из своих спутников.

Глава 30. Дом говорит

Они покинули комнату почти одновременно, но в этом движении не было согласия или единства, это больше напоминало единодушие и охватившее всех разом тихое стремление выйти из пространства, в котором каждый из них оставил что-то слишком личное, чтобы сейчас об этом говорить.

Констанс шла первой, не оборачиваясь и не пытаясь убедиться, что остальные следуют за ней. Ее шаги были ровными, но в этой ровности чувствовалось усилие: она двигалась скорее по привычке, чем по осознанному решению, словно тело само выводило ее прочь, давая разуму редкую передышку. Мысли не складывались в четкие формы — они расплывались, как чернила в воде,