Искушающий яд - Рина Кент

— Хочешь, чтобы я сделал тебе больно, малыш?

— Разве не этого хочешьты?

Мне нравится, как его голос становится придыханным, когда он возбужден. Мой принц — воплощение гребаного искушения.

А я не святой.

— Я не об этом спрашивал, — я стягиваю его боксеры до середины бедер и наношу три последовательных удара по ягодицам.

Стон срывается с его губ, все еще приглушенный, и это меня раздражает.

Он делал так же и в прошлый раз, не давая мне нормально расслышать его звуки удовольствия.

Но, по крайней мере, позволил мне слушать его, когда умолял и нес всякий бред, находясь на грани того, чтобы взорваться прямо мне на руку.

Возможно, именно это мне и нужно. Снова подтолкнуть его к краю. Повторить тот момент.

Вытащить из него эту несдержанность, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Ответь на вопрос, Престон, — я поглаживаю его задницу там, куда только что ударил, и он немного напрягается.

Странно, что он принимает боль с распростертыми объятиями, но стоит мне проявить нежность, как ему это совершенноне нравится.

Кто причинил тебе боль, моя игрушка?

Ктопосмел причинить боль моей игрушке?

— Какой вопрос… — он замолкает, выглядя как мое личное, блять, произведение искусства: щеки красные, рот приоткрыт, и он настолько переполнен желанием, что, я уверен, если бы коснулся его члена, он бы уже стоял по стойке смирно.

— Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я сделал тебе больно.

Он поджимает губы, медленно замыкаясь в своей голове и удерживая на месте эту стену, которую я, блять, разрушу до основания.

Я отпускаю его и отступаю назад, создавая дистанцию, которой я совершенно точно не хочу.

И на мгновение любуюсь видом отпечатков моих рук на его светлой коже.

Чтоб меня.

В прошлый раз я не успел толком его разглядеть, учитывая его рвение сбежать и все такое, но он так чертовски красив с моими синяками.

Животная потребность оставить на нем метку навсегда поднимает свою голову.

Взять его.

Обладать им.

Сделать его своим.

Я подавляю эти мысли, пытаясь затолкнуть их обратно, потому что они абсолютнонелепы.

Я не хочу владеть другими, особенно таким неуловимым говнюком, как Престон.

— Почему ты остановился… — он смотрит на меня в ответ, но обе его руки все еще упираются в шкафчик, а ноги раздвинуты, словно у очень хорошего мальчика.

Вид его боксеров, натянутых между бедер, настолько, блять, эротичен, что я хочу трахнуть его прямо здесь и сейчас.

Вонзить свой член ему в задницу и заставить принять мои толчки, слушать его стоны и мычания, пока я буду трахать, трахать итрах …

Нет.

Стоп.

Я не хочу, чтобы он испугался и сбежал от меня.

Моя рука обхватывает деревянную клюшку, и я провожу пальцами по гладко отшлифованной поверхности.

— Что… — он сглатывает, глядя на клюшку, но вместо дискомфорта или страха его глаза загораются возбуждением. — Что ты делаешь?

— Жду, когда ты ответишь на мой вопрос.

— Какая разница? Просто… — его взгляд метнулся к клюшке, затем обратно ко мне. — Продолжай.

— Пока не ответишь — нет.

— Ты…

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Престон?

Он один раз кивает.

Я качаю головой.

— Словами.

— Да, — сглатывает он, произнося это слово едва слышно.

— Полностью.

— Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, — ворчит он. — Теперь доволен, кусок дерьма?

— Очень.

Я скалюсь, делая шаг к нему, и он задерживает дыхание.

— Ты… собираешься использовать клюшку? — в его словах звучит некий трепет, словно он сам в это не верит.

— Ага, — я сгребаю в кулак его задницу, и он приподнимается на носочках, когда я с силой опускаю ладонь на красную кожу. — Какое у тебя стоп-слово, малыш?

— Д-друзья.

Я мрачно усмехаюсь ему на ухо:

— Мыникогда не будем друзьями.

— Слава богу, — ворчит он, но его глаза сияют ожиданием.

Живые.

И это заставляетменя чувствовать себя живым.

Сложный. Все в нем такоесложное.

Но суровая реальность такова — я не могу держаться от него подальше.

Глава 12

Престон

Я знаю, о чем ты думаешь, мозг, и клянусь — все не то, чем кажется.

Говорю я… собственному мозгу… а это значит, что мой мозг буквально спорит сам с собой, пытаясь выставить все менее апокалиптичным, чем есть на самом деле.

Потому что как, черт возьми, я должен объяснить самому себе эту катастрофу?

А этоименно катастрофа. Катастрофический пиздец вселенского масштаба.

Сначала у меня случается полноценная паническая атака на глазах у Маркуса из-за моихпроблем. Тех самых, которые доктор Дюре и доктор Фенвик никак не могут решить, потому что вместо медицинских дипломов они, судя по всему, пользуются мудбордами из «Pinterest».

А потом я позволяю тому самому человеку, который стал свидетелем этого прекрасного представления «Престон слетает с катушек в прямом эфире», сделатьэто со мной.

Я даже не знаю, что «это», но оно включает в себя его мощное мускулистое тело, которым он вжимает меня в шкафчик.

Он тяжелый.

А я не люблю тяжесть.

Тяжесть перехватывает горло и щелкает этим болезненным тумблером клаустрофобии — тем самым, который шепчет: тебя заживо раздавят, и ты ничего не сможешь с этим сделать, золотце.

В этом-то и весь смысл быть гетеросексуалом — по идее. Женщины, которых я трахаю, легче. Я могу поднимать их, переворачивать и контролировать каждую секунду процесса. Они не могут меня одолеть. Я им этого не позволяю.

Мои глаза расширяются, потому что… стоп. Маркусу япозволяю.

Я сам выбрал упирать руки в шкафчик, хотя мог дать отпор.

Ударить.

Врезать.

Пнуть.

Он не намного крупнее меня, а драться я умею — по-настоящему, до крови. Я валил с ног стольких парней больше меня, разносил их в клочья и смотрел, как стекленеют их глаза.

Так какого хрена я ничего не делаю? Я реально сам… позволил этому случиться.

Богохульство какое-то.

Попробуй еще раз, мозг. Выдай мне буквально любое другое объяснение этому пиздецу, в который ты нас втянул.

Маркус отстраняется — и вместо облегчения внизу живота вспыхивает что-то странное, сдавливающее и тревожное.

Я все еще чувствую спиной его жар, излучающий мелкие лихорадочные искры, которые скручиваются внутри меня, оседая глубоко внутри.

Воздух становится густым. Наэлектризованным. Мое тело реагирует мгновенно — покалывая, натягиваясь как струна и оживая таким образом, который я категорически не одобряю.

Какого хуя происходит? Серьезно. Я хочу уйти.

Дайте мне запасной выход. Пожарную лестницу. Люк в полу. Что угодно…

Хрясь.

Моя спина дергается, когда рукоятка клюшки впечатывается мне в задницу.