В западне - Ребекка Куинн

class="p">Мне, наверное, придётся прочитать несколько «Аве Мария» или что-то в этом роде. Бабушка была бы так разочарована — она возлагала большие надежды на мою чистоту и благочестие. Именно она настояла на моём имени.

Но Иден никогда не была чистой.

Меня создали для того, чтобы развратить.

Сев и надев брошенные очки, я оглядываю комнату. Она разгромлена. Подушки разбросаны повсюду, одежда валяется на полу, покрывала смяты. Здесь пахнет сексом и грехом. От меня пахнет сексом и грехом.

Как странно.

И почему, чёрт возьми, мои губы так и норовят удовлетворённо дёрнуться от этой мысли?

Между ногами ощущается незнакомая боль — не пульсирующая потребность, как прошлой ночью, а ломота от интенсивного использования, которая при каждом движении посылает в мой разум яркие воспоминания о том, как именно я получила каждый этот чувствительный участок. Удивительно, но мой живот, руки и ноги тоже подрагивают от слабости, словно я провела долгие часы в тренажёрном зале.

В соседней комнате тихо. Должно быть, он ушёл в главный дом. У меня всё внутри падает. Он сейчас рассказывает остальным? Делится впечатлениями?

Я бледнею. Я скребла его ногтями. Я что, укусила его? Прошлой ночью я была совершенно сама не своя. Вела себя просто ужасно.

Хотя эхо удовольствия всё ещё разносится волнами по моему телу, что, если он не чувствует того же? Кто-то вроде Джейкоба, вероятно, бывал с десятками опытных, сексуальных женщин, которые точно знали, как снести ему крышу. Я же едва ли опытнее девственницы. Что, если он ушел так рано, потому что не хочет на меня смотреть? В конце концов, он ведь просто «обходился тем, что есть».

Все привычные сомнения и неуверенность в себе, которые каким-то образом исчезли прошлой ночью, теперь с рёвом возвращаются к жизни.

Хотя после того, как мы… сделали то, что сделали… он, по крайней мере, больше не смотрел на меня с насмешкой. Принёс мне воды и поесть, а потом грубовато втирал крем с арникой в мою спину, руки и ноги. Когда он закончил, мы так неловко уставились друг на друга, что я уже готова была залезть под кровать и спрятаться там от смущения, но тут он снова меня поцеловал.

И не только поцеловал.

Я подбираю одежду с пола, затем с сомнением отбрасываю порванные трусики. Уже собираюсь надеть платье, когда замечаю, что верхняя его часть тоже разорвана сбоку. Со вздохом бросаю и его. Не желая возвращаться в главный дом с голой задницей — с меня уже хватит того, сколько её успели увидеть, большое спасибо, — я подхожу к прикроватной тумбочке и ищу рубашку.

На аккуратно сложенной одежде лежит выцветшая фотография. Я беру её, не в силах сдержать любопытство. Два маленьких темноволосых мальчика сидят на раскладных ступеньках старого трейлера, а позади них стоит женщина в длинном платье. Мальчики обнимают друг друга за плечи, и у того, что поменьше, слева, не хватает зуба, когда он широко улыбается в камеру. На лице старшего — знакомая ухмылка, но в ней ещё нет той горечи, которую принесут годы. Они выглядят счастливыми.

Трейлер потрёпанный, но ухоженный, совсем как тот, который всегда содержала моя бабушка. Иногда в том, чтобы не иметь почти ничего, есть своя тихая гордость. Всё, что у тебя есть, становится драгоценным. Тем, что нужно защищать.

Мы с Джейком похожи больше, чем он думает.

Провожу пальцем по фотографии. Должно быть, это его семья. Они погибли в День Смерти? Или позже, во время второй волны? Грудь болезненно сжимает. К тому времени, когда всё окончательно пошло к чертям, у меня уже почти не осталось никого, кого можно было бы оплакивать.

Прикусываю губу. Ему не стоит хранить такую драгоценную вещь среди одежды — так её легко потерять. Я замечаю на его комоде большой металлический ящик для инструментов и кладу фотографию в одно из пустых отделений, решив позже сказать ему, куда её убрала.

Вытаскиваю синюю футболку, и она почти доходит мне до колен. Быстро выхожу из комнаты и направляюсь обратно к дому, неся туфли в руках. Мне никогда прежде не приходилось совершать утреннюю «прогулку позора», и больше всего на свете я не хочу с кем-либо столкнуться, пока не приму душ и не приведу себя в порядок.

Разумеется, мне так не везёт.

Дом и Джаспер стоят у большого каменного камина в просторной гостиной с высоким потолком и тихо спорят. С моего места у раздвижной двери я не могу разглядеть лицо Дома, но он активно жестикулирует — движения резкие, отрывистые, — а его мощные плечи расправлены. Сначала я решаю, что верх в споре берёт он, но, присмотревшись ещё раз, начинаю сомневаться, а затем вздрагиваю.

Движения Джаспера точные, осторожные и редкие. В его позе чувствуется напряжённое ожидание, какая-то неподвижность, напоминающая мне завораживающую угрозу свернувшегося хлыста. Его красота холодная, будто высеченная, с тонкой жестокостью в каждой черте.

Внезапно я уже не совсем уверена, кто из этих двоих опаснее.

Несмотря на любопытство, инстинкт самосохранения оказывается сильнее. Я смогу выяснить, из-за чего они спорят, позже — если, конечно, сегодня хоть кто-нибудь окажется более склонен делиться со мной информацией.

От этой мысли во мне снова вспыхивает та странная искра злости, но я качаю головой, не позволяя чувству разгореться. Мне нужно с этим смириться. Я знала, на что подписывалась. Я могу терпеть, когда меня принижают и разговаривают свысока. Ради комфорта и компании? Я готова стерпеть очень многое.

В памяти вспыхивает прошлая ночь, и мой горячий гнев превращается в совсем другой жар. Да уж. Пожалуй, я уже стерпела очень многое.

Если подумать, у этой сделки действительно немало преимуществ.

Как можно осторожнее я приоткрываю дверь — хотя с тем же успехом могла бы распахнуть её настежь, потому что вся моя хитрость оказывается бесполезной. Оба мужчины тут же замолкают и мгновенно смещаются так, что оказываются плечом к плечу. Ещё несколько секунд назад они спорили, а теперь выглядят как единая команда. Команда, на сто процентов сосредоточенная на мне.

Я натягиваю безразличную улыбку и направляюсь к лестнице, которая находится дальше всего от них.

— Стой, питомец, — приказывает Дом, прищурившись. — Куда так спешишь?

Я поджимаю губы и неодобрительно смотрю на него, стараясь не струсить.

— Знаешь, вообще-то очень невежливо меня так называть.

Дом просто смотрит на меня своими подёрнутыми дымкой, пылающими глазами, полными ожидания. Джаспер изучает меня слишком пристально, что мне совсем не нравится. Я знаю, как наверняка выгляжу. Мои волосы — это дикий хаос, ведь резинка