Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

стала их задерживать. Еды почти не осталось — Марта сказала, что крупы на три дня, если варить так, чтобы вода перебивала вкус. А до яблок было ещё две недели. Две недели — это много. Две недели — это голод.

Они вернулись к полудню. Я была в саду — поливала деревья, — когда услышала шаги. Гвен шла первой, с мешком за плечом, довольная, с исцарапанными руками. Бертран — за ней, молчаливый, с тремя зайцами, подвешенными за лапы к поясу. Три зайца. Не один. Три. Я смотрела на них и не могла поверить. Мы не видели столько мяса с того дня, как Марта привезла поросёнка.

— Лес не оскудел, — сказала Гвен, сбрасывая мешок на землю. — Я говорила. Лес щедрый. Мы поставили силки в трёх местах. Два зайца — в силках. Третьего Бертран взял живьём. Голыми руками.

Бертран не сказал ничего. Он просто снял зайцев с пояса и положил их на траву. Три серых тушки, ещё тёплые, с мягкой шерстью. Я присела, потрогала одну. Она была настоящая.

— Отдай кухаркам, — сказала я. — Пусть делают, что хотят. Они знают.

Астрид и Сигрид вышли на крыльцо — услышали голоса. Увидели зайцев. Астрид всплеснула руками, Сигрид — молча, но глаза у неё загорелись. Они подхватили зайцев и унесли в дом — свежевать, потрошить, резать. Я пошла за ними — посмотреть. Мне было интересно, как они работают.

Они работали быстро. Очень быстро. Астрид сняла шкурки — чисто, без разрезов, — и отложила их в сторону:

— На зиму. На шапки. Или продадим'.

Сигрид разделала тушки, разрубила на куски, сложила в чугунок. Потом Астрид взяла остатки овощей — то, что осталось от огорода Марты: морковь, репу, лук, несколько картофелин, зелень, — и начала резать. Всё, что было. До последнего корешка. Сигрид развела огонь в печи. Вода закипела. Мясо пошло в котёл. Овощи — за ним.

А потом они взялись за пироги. Муки оставалось совсем немного — Марта отсыпала последнее, что было в мешке, — и Астрид сказала:

— Хватит на два пирога. Может, на три, если тесто раскатать тонко.

Сигрид замесила тесто — на воде, без яиц, без масла, только мука, соль и вода. Тугое, серое, но живое. Потом они взяли остатки мяса — то, что не пошло в рагу: обрезки, косточки, жилки, — и провернули через мясорубку, которую привёз Ивар (у него в инструментах была и такая). Добавили луку, соли, немного трав Ирмы. И залепили пироги — два больших, круглых, с толстыми краями.

К вечеру дом заполнился запахами, которых я не чувствовала с зимы. Рагу кипело в чугунке — густое, тёмное, с мясом и овощами. Пироги румянились в печи — на противне, который Астрид нашла в кладовой и вычистила до блеска. Мы все собрались за столом — двенадцать человек, — и когда Астрид поставила перед нами чугунок, а Сигрид — противень с пирогами, за столом стало тихо. Так тихо, что я услышала, как в печи трещат дрова.

Мы ели. Рагу было густое, наваристое, горячее — я чувствовала, как оно расходится по телу теплом, которого я давно не чувствовала. Пироги были серые, из грубой муки, но внутри — мясо, сочное, с луком, с травами. Я ела и не могла наесться. Я ела и смотрела на своих — на Гвен, которая уплетала за обе щеки; на Бертрана, который ел молча, но быстро; на Марту, которая жевала медленно, как будто не верила, что это не сон; на Сальму, которая впервые за долгое время улыбнулась; на Фелину, Мариэль и Тирру, которые ели и переглядывались — сытые, спокойные; на Ивара, который ел аккуратно, как лекарь, но с явным удовольствием; на Астрид и Сигрид, которые сидели с краю и смотрели на нас, как смотрят люди, которые сделали что-то хорошее и не ждут благодарности.

— Хорошо, — сказала Марта, когда чугунок опустел. — Это хорошо. Это на несколько дней.

— На пять, — сказала Астрид. — Если растянуть. Рагу — на три дня. Пироги — на два. Плюс то, что осталось от круп. Пять дней — точно.

— Пять дней, — сказала Марта. — А яблоки — через две недели. Значит, надо продержаться девять.

— Продержимся, — сказала Гвен. — Лес не оскудел. Мы ещё сходим. Бертран знает места.

Бертран кивнул. Молча. Как всегда.

После ужина все разошлись — кто в сад, кто в дом, кто спать. Я осталась на крыльце. Сад шумел. Яблоки наливались. Где-то за холмом садилось солнце. Я думала о том, что мы сегодня ели мясо. Что мы ели пироги. Что у нас есть ещё пять дней — а потом снова лес, снова силки, снова надежда. И что через две недели — яблоки. Настоящие. Много. Хватит на всех. Хватит на зиму. Хватит на продажу. Хватит на жизнь.

Я сидела и слушала, как в доме тихо переговариваются эльфийки, как Марта пересчитывает что-то в кладовой, как Гвен точит нож под навесом, как Бертран уходит в лес — по ночам, как всегда. Я думала о том, что лес нас кормит. Что сад нас выкормит. Что земля нас не бросит. И что мы — двенадцать человек, разных, чужих, случайных, — сидим за одним столом и едим из одного чугунка. И это — не выживание. Это жизнь. Настоящая.

Глава 24

Еды хватило ровно на пять дней — как и сказала Астрид. Рагу съели за три, пироги — за два, и на шестой день в кладовой осталась только крупа на дне мешка, соль и несколько сушёных трав. Марта пересчитала всё и сказала коротко: «Всё. Нет ничего». Мы сели за стол с пустыми мисками и стали думать.

Ирма ушла к ручью рано утром — ещё до того, как мы собрались. Она вернулась к полудню с ивовой корзиной, в которой лежала мелкая серебристая рыба — штук двадцать, не больше, но настоящая, — и пучком кореньев, перепачканных землёй. Она вывалила всё на стол и сказала:

— Ручей не оскудел. Рыба есть. Коренья есть. Хватит на похлёбку.

Гвен ушла в лес после неё — и вернулась с мешком грибов. Не тех, что мы собирали раньше, — маленьких, неприметных, — а крупных, мясистых, с толстыми ножками и тёмными шляпками. Она высыпала их на стол и сказала:

— Лес щедрый. Я говорила. Эти грибы — сытные. Из них можно сварить похлёбку, которая держит дольше, чем мясо.

Мариэль и Астрид взялись за готовку. Рыбу почистили, выпотрошили, сложили в чугунок. Коренья порезали. Грибы перебрали, промыли, нарезали крупными кусками.