Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Всё это залили водой — из последних запасов, потому что колодец снова мелел, — и поставили на огонь. Похлёбка варилась долго, к вечеру, и когда её сняли с огня, она была густая, тёмная, наваристая. Не рагу, но и не пустая вода. Мы ели её два дня — по половине миски на человека, — и она держала. Не сытость, но тепло. Не сила, но жизнь.

На третий день мы снова сели считать. Похлёбка кончилась. Крупа кончилась. Рыба кончилась. В кладовой остались только соль, травы и несколько сушёных яблок, которые Марта берегла «на самый край». Мы не знали, что делать. Яблоки в саду ещё не поспели — им нужно было ещё дней десять, может, больше. А есть было нечего. Я смотрела на своих — на двенадцать человек, которые сидели за столом с пустыми мисками, — и думала: неужели мы дожили до этого только для того, чтобы умереть за десять дней до урожая?

А потом пришли Бертран и Гвен. Они ушли в лес утром — вдвоём, что бывало редко, — и вернулись к вечеру. Усталые, грязные, с исцарапанными руками. Но с мешками. С двумя большими мешками, которые они несли на плечах.

— Нашли, — сказала Гвен, сбрасывая мешок на землю. — Поляну. За ручьём, за вторым холмом. Там гартины.

Я не знала, что это такое. А вот Марта знала. Она подошла, развязала мешок, запустила руку внутрь и вытащила что-то круглое, тёмно-красное, с плотной кожурой, похожее одновременно на картошку и на свёклу. Она понюхала, потом разрезала ножом. Внутри мякоть была светло-жёлтая, сладковатая на вид, плотная.

— Гартины, — сказала Марта. — Съедобные. Сытные. Сладковатые. Их можно варить, жарить, сушить. Если их много — хватит надолго.

— Много, — сказал Бертран. — Вся поляна. Мы собрали два мешка. Там ещё столько же. Может, больше.

Мы перебрали гартины тут же, на крыльце. Их было действительно много — два полных мешка, крупных, тяжёлых, чистых. Астрид и Сигрид взялись за готовку. Они почистили гартины, порезали, сварили из них кашу — густую, сладковатую, сытную. Каша получилась странная на вкус, но не противная. Наоборот — она насыщала. После первой миски я почувствовала, как в животе разливается тепло, которого я не чувствовала уже давно. После второй — поняла, что наелась. По-настоящему наелась. Впервые за много дней.

Каши хватило на пять дней. Пять дней сытости. Пять дней без голода. А пока мы ели кашу, Гвен и Тирра ходили в лес за ягодами. Ягоды поспели — те самые, которые мы видели ещё в дорлисе зелёными, — и их было много. Малина, ежевика, какие-то мелкие синие ягоды, названия которых я не знала. Они приносили корзину за корзиной, и Астрид с Сигрид варили из них компот. Сахар у нас оставался — немного, последние горсти, которые Марта хранила «на праздник». И вот праздник настал. Компот получился сладкий, тёмно-красный, с ягодами, которые лопались на языке. Мы пили его вечером, сидя на крыльце, и смотрели, как садится солнце.

— Это не еда, — сказала Марта, глядя в свою чашку. — Это праздник. Но праздник — тоже еда. Для души.

Я кивнула. Я думала о том, что мы снова выжили. Что мы снова нашли выход. Что лес нас не бросил. Что земля нас не бросила. Что сад ждёт. Ещё несколько дней. Может, неделя. И тогда — яблоки.

Я сидела на крыльце, пила компот и смотрела на сад. Яблоки наливались. Они были уже почти жёлтые, с розовым боком, тяжёлые, готовые упасть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И мы будем собирать. Первый урожай.

Глава 25

Сбор урожая начался в конце остира, когда яблоки налились так, что ветки гнулись до земли, а под деревьями уже лежали первые паданцы — жёлто-розовые, тяжёлые, сладко пахнущие. Марта вышла в сад первой, ещё до рассвета, обошла деревья, потрогала плоды, попробовала один на зуб и сказала коротко:

— Пора.

И мы начали. Все двенадцать — от Марты до младшей Тирры, от Бертрана до Ивара, от Гвен до Сигрид. Никто не остался в доме. Даже Ирма, которая обычно работала с травами, вышла в сад с корзиной. Даже Сальма, которая в это утро была бледнее обычного — я видела, как она смотрит на деревья, на плоды, на нас, — и я знала, что она думает о том, что этот сад мог бы быть не нашим. Что если бы всё сложилось иначе, эти яблоки собирали бы другие люди. Но она вышла. Взяла корзину. И работала.

Мы собирали всё. Каждое яблоко. Даже мелкие — те, что не доросли, что остались твёрдыми и зелёными с одного бока. Марта сказала: «Мелкие — на компот. Кислые — на уксус. Битые — на варенье. Ничего не выбрасывать. В этом году каждое яблоко — золото». И мы не выбрасывали. Мы подбирали паданцы — те, что упали сами, — и складывали их отдельно, в мешки. Мы снимали плоды с ветвей — руками, осторожно, чтобы не повредить, — и складывали в корзины. Мы подставляли лестницы — старые, скрипучие, которые Бертран починил накануне, — и забирались наверх, в самую гущу листвы, где висели самые крупные, самые спелые, самые сладкие яблоки. Гвен, высокая и сильная, доставала до верхних веток без лестницы — просто вытягивалась во весь рост, и её зелёные руки мелькали среди листьев, как что-то живое. Бертран работал молча, как всегда, — но быстрее всех. Он снимал яблоки с самых высоких деревьев, куда никто не мог добраться, и складывал их в корзину, которую держала Тирра. Она смотрела на него снизу вверх — с восхищением, которое не могла скрыть. Он не замечал. Или делал вид, что не замечает.

Астрид и Сигрид работали в паре — они собирали паданцы, потому что знали, что для варенья и компота годится и то, что упало. Они перебирали их тут же, на земле: хорошие — в один мешок, битые — в другой, гнилые — в третий, для уксуса. Их руки двигались быстро, привычно, как у людей, которые делали это всю жизнь. Ивар помогал носить корзины — он не мог собирать, потому что у него была больная спина, о которой он не говорил, но я видела, как он морщится, когда наклоняется. Он носил. Это тоже была работа. Фелина и Мариэль стояли у крыльца и принимали корзины — пересчитывали, записывали, складывали в кладовую. Фелина вела счёт в книге, которую дал ей Гуннар: сколько корзин с первого дерева, сколько со второго, сколько паданцев, сколько битых. Каждое