Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

На третий и четвёртый дни… Мин И уже начинала всерьёз подозревать, что в теле этого императора поселился иссушённый страстью дух — и его жажда была направлена только на неё.

Исчезнуть? Нет. Она точно не исчезнет. Но если он будет и дальше так жадно держать её в своих объятиях, если каждую ночь она будет просыпаться от его поцелуев вдоль линии шеи, от его жадных, тёплых ладоней, скользящих по поясу, — она действительно скоро растает. Превратится в дыхание, в сон, в шёлк под его пальцами.

Мин И бросила на него испепеляющий взгляд, но даже он не смог остудить жар в его глазах. И всё же — сдержав улыбку, она выскользнула из объятий и направилась приводить себя в порядок.

Собранная, с высоко убранными волосами, в утончённом наряде повелительницы города да сы, она казалась холодной и неприступной. Но под тканями её кожа всё ещё хранила тепло его поцелуев, и каждое движение отдавалось в теле пульсацией — напоминанием о том, как он в ночи прошептал: «ты моя — и никто не посмеет отнять тебя».

К счастью, на утреннем совете Цзи Боцзай сдержал себя. Ни полуулыбок, ни тайных прикосновений. Даже когда их взгляды пересекались, он говорил с ней как с равной — с достоинством и рассудком. А в моменты разногласий спорил с ней, как и прежде — увлечённо, упрямо, азартно.

Сун Ланьчжи сдержанно улыбалась, наблюдая за ними: кажется, Император не потерял голову. Многие по-прежнему шептались — Жестокосердный правитель, тиран, — но она знала: за этими глазами, полными страсти, горит ум и воля человека, которому суждено войти в летописи как мудрец.

Вот только…

Сун Ланьчжи не успела и договорить эту мысль, как её вызвали во дворец по делу — доложить обстановку в новой приграничной области. Подойдя к дверям Императорского кабинета, она уже собиралась постучаться, как вдруг…

Из-за створок донёсся до неё голос Цзи Боцзая — негромкий, но такой отчаянно жалобный, что у неё на лице застыло выражение глубокого недоумения.

— Я виноват! Ну правда, я не это хотел сказать, — голос был полон искреннего раскаяния, — я просто… я действительно не злился на тебя… Ну да, я повысил голос, но это не на тебя! Не заставляй меня спать на полу, пожалуйста… ууу…

Сун Ланьчжи: …Что?

Когда она вошла, тщательно скрыв своё изумление за маской спокойствия, перед ней предстала картина, будто вырезанная из учебника дворцового этикета: император восседал на троне, строгий и сосредоточенный, просматривая меморандумы. А рядом стояла Мин И — спокойная, грациозная, с тонкой кистью в руке, аккуратно растирая для него тушь на камне.

— Сановник Сун, как хорошо, что вы прибыли. У нас тут только что поднялся вопрос о Синьцао, — Цзи Боцзай говорил с невозмутимой серьёзностью, голос звучал ровно, сдержанно, будто ничего не случилось.

Будто несколько мгновений назад кто-то другой, не он, стоял за этими дверями, умоляя не изгнать его с супружеского ложа.

Сун Ланьчжи опустила глаза, но уголки губ её дрогнули. Улыбка, тёплая и чуть ироничная, пробежала в её взгляде.

Её возлюбленный умер много лет назад. Она не клялась хранить верность до гроба, нет. Просто… с тех пор она не хотела притворяться. Не желала заполнять пустоту чужими руками и чужим телом. Любовь перестала быть для неё чем-то возможным — и уж тем более чем-то нужным.

Но сейчас, наблюдая, как Император сдерживает улыбку, глядя краем глаза на Мин И, а та — будто равнодушная — поправляет рукав его одежды чуть дольше, чем нужно…

Она вдруг ощутила, что любовь не умирает. Она просто прячется — и ждёт, когда человек вновь станет к ней готов.

Но видеть, как Император и его супруга живут в таком согласии — это уже было благословением не только для дворца, но и для всей Поднебесной.

Как записали позже в летописях: в десятый год Великой Мин эры, Цинъюнь вошёл в Золотой Век правления. Император и повелительница стали образцом для всех мужей и жён — единством, спаянным не страхом, не долгом, а подлинной любовью и уважением.

Под влиянием наставлений Мин И, даже Юаньцзу — тот, кого ранее именовали кровожадным и неукротимым — начал менять свою сущность, открывая сердце народу и служа справедливости.

И если раньше имя Цзи Боцзая вызывало у всех шёпот и тревогу — коварный, жестокий, непредсказуемый, — то теперь всё чаще появлялись совсем иные слова: зрелый, надёжный, справедливый правитель, способный возродить страну.

Вот только…

Каждый раз, когда Мин И видела очередной меморандум с подобными восторженными формулировками, она невольно поворачивала голову и пристально смотрела на сидящего рядом мужчину.

А тот, будто знал, о чём она думает, уже с надутыми губами жаловался:

— У всех уже есть по платочку от жены, вышитому вручную. Один я — как отщепенец! Без единого стежка… Я тоже хочу!

Мин И прищурилась, чуть наклонив голову:

— Я не умею вышивать.

— Уууууу… — сдавленно всхлипнул император, уронив голову ей на плечо, словно мальчик, которого лишили любимой игрушки.

Она закатила глаза — но рука, по привычке, уже мягко коснулась его волос, откидывая прядь со лба. В глазах — ирония. В сердце — тепло.

Мир знал его как повелителя.

Она знала его как мужчину, что всё ещё хотел быть избалованным — только ею одной.

Неизвестно уж, где он этому нахватался, но стоило им остаться вдвоём — и Цзи Боцзай превращался в сущего ребёнка. Стоило ей только сделать вид, что не обращает на него внимания — как он тут же начинал ласкаться, жаловаться, цепляться за подол её одежды или класть голову ей на колени, словно любимый кот, которого вдруг забыли погладить.

Снаружи он был — как с картины: возвышенный, величественный, статный, словно нефритовая статуя в лучах солнца.

А рядом с ней — ни капли достоинства не сохранял. Только и знал, что тянуться к ней, как к единственному свету.

И вот это существо… ещё смеет с гордостью повторять, что он «зрелый» и «уравновешенный».

Мин И лишь тяжело вздохнула, чувствуя, как уголки губ всё равно начинают предательски тянуться вверх.

А потом — между заседаниями, приказами, переписками и тысячей государственных дел — она всё же выделила одну ночь. Села у окна, освещённая светом лунного фонаря, и начала вышивать. Шитьё, правда, было не её сильной стороной. Она вышила всего одну линию — неровную, чуть косую, будто след на песке. Издали смотрелось грубовато. Вблизи… да нет, и вблизи