Невеста не из того теста - Екатерина Мордвинцева

замещая родную мать... Она не просто оскорбляет нас — она плюёт на память моей матери, которая относилась к ней как к родной дочери! А теперь, с этими уличными историями, она ещё и бросает тень на репутацию академии! Я боюсь, что её истерики и наговоры навлекут беду на всех нас!

Она умолкла, эффектно и глубоко всхлипнув, как только я переступила порог. Её глаза, синие и бездонные, блеснули из-за края платочка, и в них я без труда прочитала мгновенное, ликующее торжество. «Вот она, дорогой. Источник всех твоих проблем. Я же предупреждала. Я — твоя безмятежная гавань, а она — буря, что пытается разрушить всё, к чему прикасается».

Рихард де Сайфорд сидел за своим столом, откинувшись в высоком кресле, но его поза не была расслабленной. Вся его мощная фигура излучала напряжение. Его лицо, обычно представлявшее собой бесстрастную, высеченную из мрамора маску, было омрачено явным, нарастающим раздражением. Тонкие губы были сжаты в тугую ниточку, а пальцы правой руки с отточенными ногтями нервно и безостановочно барабанили по полированной столешнице, отсчитывая секунды до моего конца. Взгляд его, холодный и тяжёлый, как свинец, был устремлён на Марису, поглощая каждое её подобранное слово. Но когда я вошла, когда моя тень упала на порог, он медленно, нехотя, словно против своей воли, перевёл его на меня.

И этот взгляд... Он был именно таким, каким я его и ожидала, тем, чего боялась все эти дни. Ледяным. Осушающим душу. Полным того самого глубочайшего разочарования, усталости и безразличного презрения, которых я так страшилась. Он видел перед собой не человека, а проблему. Очередную, навязчивую, неприятную проблему, которую пора было окончательно решить. Он собирался сказать что-то. Что-то резкое, беспощадное, не оставляющее пространства для дискуссии. Слово, которое навсегда поставит жирную точку в моей жалкой учебе в Айстервиде и, возможно, в жизни за его пределами. Его губы уже приоткрылись, чтобы изречь этот приговор. Я уже видела, как складываются первые, уничтожающие слоги.

И я не выдержала. Слово сорвалось с моих губ само, рождённое отчаянием и инстинктом самосохранения.

— Всё, что она говорит — ложь! — мой голос прозвучал хрипло и громко, нарушив давящую тишину. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Она с матерью что-то сделали с моим медальоном! Они надели на меня оковы! Я не бездарна, я...

Я замолчала, увидев его лицо. Ничто не изменилось. Ни одна черта не дрогнула. Мой выкрик, моя попытка оправдаться, моя горькая, выстраданная правда — всё это разбилось о каменную стену его безразличия. Он даже не слушал. Он уже всё для себя решил. Мои слова были для него лишь белым шумом, фоном для его собственных мыслей. Он смотрел на меня, но не видел. Он видел проблему. И его раздражение лишь росло от моей наглости — перечить, пытаться что-то объяснить, когда всё уже было так очевидно.

Мариса, не видя его лица, но почувствовав внезапную, напряжённую паузу, встревожилась. Она опустила платок, обнажив сухие глаза, в которых не было и намёка на слёзы.

— Рихард? Дорогой? Что случилось? — её голосок прозвучал с ноткой неподдельного смятения. Её спектакль шёл не по сценарию.

Он не ответил ей. Не посмотрел на неё. Не отвёл от меня своего пронзительного взгляда. Но что-то в этом взгляде начало меняться. Медленно, почти неуловимо. Исчезло раздражение. Исчезло презрение. Его лицо застыло. Все мускулы напряглись до предела, будто он увидел перед собой не меня, не проблемную студентку, а нечто совершенно иное, непостижимое. Призрак. Или разгадку тайны, которую он искал всю жизнь. Его пальцы замерли в воздухе, прекратив свой нетерпеливый, раздражительный стук. Вся его мощная, всегда уверенная в себе и своём праве фигура стала похожа на изваяние, на статую человека, внезапно поражённого непостижимой загадкой. Даже воздух в кабинете, казалось, перестал двигаться, застыв в ожидании.

Мариса, окончательно выбитая из колеи, встала с кресла.

— Рихард? — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала настоящая, неподдельная паника. Её идеально разыгранная роль жертвы трещала по швам, и она чувствовала, что теряет контроль над ситуацией. — Что с тобой? Посмотри на меня!

Он не услышал её. Или проигнорировал. Он медленно, плавно поднялся из-за стола. Его движения были лишены привычной уверенности, они были осторожными, почти неуверенными, как у хищника, приближающегося к чему-то незнакомому, непредсказуемому и потенциально очень опасному.

Он прошёл мимо кресла Марисы, не удостоив её и взглядом. Она растерянно протянула к нему руку, но он был уже вне её досягаемости.

— Рихард! — в её голосе прозвучал уже откровенный испуг, почти истерика.

Он остановился прямо передо мной. Так близко, что я почувствовала исходящий от него холод, словно от глыбы льда, и уловила лёгкий, пряный, чуждый мне аромат его одеколона. Его глаза, цвета грозового неба перед бурей, сканировали моё лицо с такой интенсивностью, что мне стало физически больно. Он вглядывался в каждую черту, каждую деталь, будто пытался найти ответ на какой-то мучительный, всепоглощающий вопрос, скрытый в моих чертах. Он смотрел так, словно видел меня впервые. Видел не Ясмину Гейтервус, неудачницу и проблемную студентку, а кого-то... другого. Незнакомку. Или, что было страшнее, кого-то знакомого до боли.

Затем, не сводя с меня взгляда, он медленно, почти механически, повернул голову в сторону Марисы. Его лицо было бледным, губы бескровными. Они едва дрогнули, и в звенящей, гробовой тишине кабинета, нарушаемой лишь прерывистым дыханием моей сестры, прозвучали слова, сказанные так тихо, что я скорее угадала их по движению губ, чем услышала. Шёпот, полный абсолютного, неподдельного недоумения.

— Этого не может быть...

Секунда, протянувшаяся в кабинете, показалась вечностью, наполненной звенящей, давящей тишиной. Каждый вздох требовал усилия. Рихард де Сайфорд стоял между нами, его мощная фигура, обычно такая уверенная и незыблемая, казалась неестественно застывшей. Его взгляд, тот самый пронзительный взгляд, что видел насквозь, теперь метался от моего испуганного лица к бледному, искажённому маской обиды лицу Марисы. Но в его глазах не было привычной ясности, лишь глубокая, мучительная внутренняя борьба, словно его собственные чувства восстали против него. Он провёл рукой по лицу, и этот жест — жест усталости и растерянности — был настолько непривычным, что вызывал леденящий душу страх. Казалось, рушились сами основы его мира.

— Не может быть... — снова вырвался у него шёпот, но на этот раз в нём слышалась не просто констатация, а отчаянная попытка отрицать очевидное. Он говорил скорее сам с собой, чем с нами. — Я чувствую... Истинную. Этот