Невеста не из того теста - Екатерина Мордвинцева

— Нет. Мы в этой яме вместе. Все трое.

Мы замолчали. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Каждая придуманная нами версия разбивалась о жестокую логику реальности. Мы были двумя перепуганными девчонками, зажатыми между молотом городского правосудия, наковальней академического устава и призраком неминуемого возвращения Рихарда де Сайфорда. Безысходность давила на грудь, не давая дышать.

Я смотрела в потолок, где ползали тени от пляшущего пламени единственной свечи. Где ты, Мартин? Прости меня. Мысль о том, что он мог пострадать из-за моего бессилия, из-за этой проклятой силы, что вырвалась наружу, была невыносимой.

В конце концов, силы окончательно оставили нас. Мы, не раздеваясь, не умывшись, повалились на кровати. Я закуталась в одеяло, но холод шёл изнутри. Сны, если они и были, оказались беспокойными и обрывистыми. Мне снились тени с дубинками, ледяные глаза Рихарда, жуткие, пустые глазницы черепов с забора Вельды, и сквозь весь этот кошмар прорывался отчаянный, обиженный взгляд Мартина.

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, безрадостным и таким же тяжёлым, как и предыдущий день. Мы поднялись разбитые, с ватными ногами и тяжёлыми, как свинец, головами. Наше официальное наказание ещё не объявили, но прятаться в комнате было бессмысленно и опасно. Пропуск занятий был бы последней каплей.

Мы, как два призрака, побрели в учебный корпус. Воздух был холодным и влажным, небо — низким и свинцовым, полностью соответствуя нашему настроению. Я шла, уставившись в землю, на потрёпанные каблуки своих туфель, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Я боялась увидеть в них осуждение, любопытство или, что было хуже всего, страх.

И вот, когда массивный силуэт главного учебного корпуса уже вырисовывался впереди, я по привычке подняла глаза, чтобы свериться с путем. И кровь во мне застыла.

У главных ворот академии стояла изящная, лакированная карета, запряжённая парой белоснежных лошадей. А рядом, поправляя длинные кружевные перчатки и что-то говоря кучеру своим сладким, мелодичным голосом, стояла она.

Мариса, одетая в роскошное платье цвета утренней зари, меховую накидку, с золотистыми локонами, уложенными в безупречную причёску, она сияла, как драгоценность в груде булыжников. Она казалась существом из другого, сияющего мира, где не было ни тёмных лесов, ни уличных драк, ни жутких ритуалов, ни потерь. Мира, который я когда-то с позором покинула.

Ледяная волна чистого, животного ужаса окатила меня с головы до ног. Встретиться с ней сейчас... Выдержать её сладкие, отточенные, как кинжалы, насмешки, её притворную заботу, её взгляд, полный торжествующего превосходства... У меня не было на это ни сил, ни душевных ресурсов. Её одно присутствие здесь, у ворот моего последнего прибежища, было жёстким напоминанием обо всём, от чего я бежала: о предательстве, о публичном унижении, о боли, которую я пыталась похоронить в этих мрачных стенах.

— Элис, — сипло прошипела я, с силой хватая подругу за рукав и резко сворачивая с главной аллеи. — Быстрее!

— Что? А что там... — Элис попыталась оглянуться.

— Мариса, — выдохнула я, таща её за собой к узкой, редко используемой арке, ведущей к чёрному ходу для слуг. — Я не могу встретиться с ней сейчас.

Мы проскользнули в полумрак бокового входа, как воры, и прислонились к холодной, шершавой стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я чувствовала себя загнанной лисицей, которую гонят и с поля, и из леса. И теперь, когда я думала, что хуже уже некуда, на горизонте появилась она — живое воплощение моего разбитого прошлого. И я с ужасом понимала, что на этот раз убежать не получится. Она уже здесь. И её появление в Айстервиде не было случайностью.

Каждый удар моего сердца отдавался в висках тяжёлым, глухим молотом. Лекция по истории магических артефактов превратилась в бессмысленный фон, белый шум, сквозь который я слышала лишь собственный страх и ожидание. Аудитория, обычно казавшаяся просторной, сегодня сжималась вокруг меня, давя каменными стенами. Шёпот, пролетевший на прошлой перемене, оказался правдой. Весть о моём позоре достигла дома. И хотя отец, к счастью, приболел и не примчался, его отсутствие с лихвой компендировала она. Мариса. «Как будущая невеста ректора, я просто обязана проявить участие», — наверняка именно эти сладкие слова она произнесла, въезжая в ворота Айстервида. Слишком уж хорошо я ее знаю.

И вот, когда прозвенел долгожданный колокол, и студенты начали с шумом собирать вещи, дверь распахнулась. Она не вошла — она ворвалась, словно внезапный луч света в подземелье, такой же ослепительный и фальшивый. Её платье цвета утреннего неба казалось издевательством над серостью этих стен. Её взгляд, скользнув по перепуганной Элис и остановившись на мне, выразил не просто жалость, а нечто более ядовитое — торжествующее презрение, прикрытое тонким слоем сладкого соболезнования.

— Ясмина, милая! — её голос-колокольчик зазвенел так громко, что заглушил последние разговоры. Вся аудитория замерла, как заворожённая. — Я просто в ужасе! Не могу поверить, до чего ты докатилась! Уличная драка... городская стража... Бедный папа чуть не слег от стыда! Но я здесь. Я помогу тебе выпутаться из этой неприятной истории. Как сестра. И как человек, который скоро будет нести ответственность за репутацию этого места.

Она приблизилась, и волна её духов — розы и холодный металл — ударила мне в нос, вызывая тошноту. Она протянула руку, чтобы коснуться моего плеча, и её пальцы, изящные и ухоженные, казались когтями.

— Конечно, — продолжала она, снисходительно улыбаясь, будто обращаясь к неразумному ребёнку, — я понимаю, как тебе тяжело. Осознавать, что ты — позор семьи, что твоё имя теперь у всех на устах в таком грязном контексте. И вместо того, чтобы смиренно просить прощения и исправляться, ты ищешь утешения в грязи и кутежах с такими же отбросами. Но не бойся, я поговорю с Рихардом. Я уговорю его не быть слишком суровым к твоей ущербности.

Её пальцы почти коснулись моего платья. И что-то во мне взорвалось. Не просто гнев. Не просто обида. Это был долгий, многолетний сдвиг тектонических плит ненависти, боли и несправедливости. Я не просто отшатнулась, я отпрянула, как от прикосновения раскалённого железа, с таким отвращением, что она инстинктивно отдёрнула руку.

— Не смей прикасаться ко мне! — мой голос прозвучал не как крик, а как низкое, рычащее предупреждение, от которого по спине у некоторых пробежали мурашки. — И хватит лить этот яд! Я вижу тебя