Пять замерзших сердец - Лора Манель

мелких придурков, все понимают, что мне не до того, нет ни сил, ни желания играть. Я вообще ничего не хочу. Я по-прежнему в шоке, потому что была права в пятницу: ничего не кончилось и вряд ли пройдет. В голове мелькают образы: меня отжимает барабан стиральной машины; я одна-одинешенька посреди Тихого океана; я на вершине горы, на краю пропасти, и меня тянет вниз. Иногда, как сегодня ночью, я воображаю себя в центре толпы, все на меня смотрят, тычут пальцами, кричат, смеются, издеваются и скандируют: «Ты дочь убийцы!» (ты ничем не лучше нее)…

Вернулся папа, и мы отправились в коллеж. Ехали и не знали, о чем говорить.

Наш директор похож на всех остальных директоров: серьезный, слегка суровый (строже мадам Шамбон). Но симпатичнее. Он сказал: «Тебе сейчас нелегко в коллеже…» Чертовски проницательный мужик. Ну еще бы, он ведь читал мое дело. Ладно, хватит ехидничать. Мы явились, чтобы найти решение и избежать последствий для аттестата («ты блестящая ученица, было бы досадно…» и ля-ля-ля, и жу-жу-жу). В итоге мы пришли к заключению, что будет лучше всего, если я завершу год удаленно. Буду сидеть дома, защищенная от окружающих, и спокойно заниматься. Скажу честно – такого я не ожидала (я вообще не знала, чего ждать). Но согласилась. Легко согласилась, потому что хотела затаиться и ни с кем не общаться! Но я бы хотела, чтобы рядом со мной в кабинете оказалась мама. Я смогла бы проорать ей в лицо: «Смотри, смотри, что творится: из-за тебя моя жизнь превращается в вонючую кучу!» Сами понимаете, мало кто в пятнадцать лет мечтает сидеть взаперти, зубрить и ни с кем не общаться!

Марк

Я убеждаю себя, что это не обучение вне школьной системы. Пытаюсь успокоиться, думаю: «Анаис на несколько недель станет не такой, как большинство!» – но все равно боюсь, что дочь отдалится от других ребят, привыкнет к одиночеству, утратит способность жить в обществе. Не получит аттестата. Страхи, страхи, страхи. Чертова прорва страхов… У меня была такая стабильная и уютная жизнь, я верил в себя, а теперь дуб обернулся тростником. Главное – не сломаться. Я волнуюсь за Флориана, но по другой причине. Он трепетный мальчик и был очень привязан к матери. В субботу, когда Мартина привела его домой, было невозможно трудно рассказать ему о приговоре! Он, как и Жозетта, верил, что Катрин выйдет из тюрьмы сразу после суда. Он так думал, потому что мы ему позволяли. Защищать своего ребенка – значит ограждать его, хотя бы временно, от некоторых разочарований, пытаться отодвинуть роковую правду. Несчастья и удары судьбы в жизни любого человека случаются слишком рано. Я бы тоже хотел солгать сыну, вместо того чтобы выкладывать невозможно грубую правду: «Твоя мама останется в тюрьме… надолго, очень надолго…»

Он спросил: «На сколько?» И снова я бы лучше скостил срок, чтобы хоть чуть-чуть утешить горе сына. Я хотел бы ответить «на два года» – их Фло уже пережил, или «на пять лет»… или даже «на десять». Жаль, что ему не пятнадцать, как Анаис, и не три года, когда уклончивый ответ «надолго» принимают без вопросов. В конце концов я сказал: «На двадцать лет». Это в лучшем случае, а больше двадцати просто невыносимо, все равно что миллиарды или триллионы.

Мы постепенно включаем эту данность в нашу жизнь. Каждый по-своему, в соответствии с возрастом. Флориан – с безбрежной печалью, Анаис – с растущим гневом, а я… я ступил на путь смирения.

Анаис

Четверг, 27 марта 2003 г.: первый официальный день без коллежа

Теперь я пишу каждый день. Поток мыслей… словесное наводнение. Слова лезут отовсюду. Мешают так, что все время хочется блевать. Нужно извергнуть их, иначе задохнусь. Пусть убираются. Спасибо, дневник, что помогаешь облегчить душу. Я продолжаю. Вчера, когда мы с папой вернулись, почти сразу появилась бабуля Жо. Я почувствовала, что между ними возникла неловкость: они старались не смотреть друг другу в глаза. Бабуле как будто стало неуютно в роли матери папиной жены, и ее мучила совесть за его испорченную жизнь. Это не так. Мои родители познакомились и влюбились без ее помощи.

Не знаю, говорили они хоть раз по душам после начала процесса или нет. Выслушав приговор, бабуля ужасно закричала, и папа взял ее под руку, наверное, испугался, что она упадет в обморок. Жо шестьдесят один год. Сколько у нее шансов дожить до освобождения мамы? Сколько в процентах? Шестьдесят? Два из пяти? Двадцать лет – это вечность. Бабуле и Фло тяжелее, чем мне. Я провела с мамой больше времени, чем мой брат, ему в прямом смысле слова придется взрослеть без нее. Меня мама покинула «в пути», но мы успели проделать вместе немало километров… Во всяком случае, больше, чем они с моим младшим братом. Я все еще не могу взять в толк, как она могла сотворить такое: убить, не подумав о последствиях для нас, членов своей семьи, не тревожась ни о ком. Она сломала не только свою жизнь, но и нашу, предала мать, мужа, детей и сестру, как последняя гадина.

По мне так лучше бы она ушла, развелась с папой или… вообще умерла. Мамы сейчас нет рядом, но мы несем на плечах тяжкое бремя ее преступления. Она в тюрьме, но ее отсутствие обременяет нас. Пусть исчезнет и никогда не возвращается.

Жозетта

Прошла неделя, а я, как это ни странно, все еще жива. Я думаю: пережила эти дни, переживу и следующие. Мой натужный оптимизм идиотичен, как идиотские максимы вроде этой: «Если хочешь, то сможешь». Впрочем, я все еще держусь. В среду вышла из дома и поехала к внукам, решила, что отныне такова моя миссия. Буду жить ради детей. И некоторым образом ради Марка. Он может на меня рассчитывать, и всегда сможет, и знает это. Даже если… ладно… Мы все в одной лодке, а Катрин – связующее звено.

Я теперь пытаюсь принять истину. Моя дочь – преступница. Она призналась. Должно быть, это правда, раз она говорила, глядя мне в глаза. Не уверена, что иначе смогла бы ей поверить, червячок сомнения продолжил бы грызть душу… Истина бесспорна: моя дочь своими руками убила человека.

Я постепенно смиряюсь и принимаю новую реальность, но она остается абстракцией. Как параллельная, а значит, недоступная пониманию.

Завтра, как и каждую субботу, я поеду в тюрьму на свидание с Катрин и смогу обнять ее.