Пять замерзших сердец - Лора Манель

остаться. До ужаса хочется покидать вещи в чемодан и сбежать, но это значило бы бросить маму на произвол судьбы. Сколько она просидит тут, не шевелясь, даже чтобы поесть? Я холодею, представив, как моя мать умирает в одиночестве, и гоню жуткую мысль прочь. Мама возьмет себя в руки, встряхнется, она не бросит ни Катрин, ни внуков.

Марк

Сегодня для нас черный день: будет вынесен приговор. Анаис мечется между тоской и гневом, Флориан плачет, и я как могу пытаюсь всех утешить… Миссия невыполнима. Они безутешны, а я бессилен. Мы, все трое, ранены жизнью. Не говоря уж о Жозетте, Натали и самых близких друзьях. Они потрясены не меньше нашего. Джессика, лучшая подруга Катрин, разрыдалась, выслушав приговор.

Тридцать лет… Ладно, пусть двадцать два. Скачок во времени подобен шагу великана. Мы сильно изменимся, неизвестно, останемся ли собой. Не могу представить, каким буду, когда Катрин выйдет на свободу. А Флориан и Анаис? Они станут взрослыми, у них будет своя жизнь… А Катрин все пропустит, как пропустила два последних года.

Я снова пытаюсь понять, что случилось у нее с мозгами, как она могла не подумать о последствиях. Она ни о чем не думала. Была запредельно эгоистична, прислушивалась только к своему маленькому «я». Нас всех она точно не брала в расчет. Мы словно бы не существовали для нее. Во всяком случае, мужчина, которому она хотела отомстить, занял все ее сердце, залез внутрь, а мы исчезли. Мы, ее семья, единственные, кто должен был бы иметь значение.

Я не понимаю, я никогда не пойму.

Я разрываюсь между непониманием, неверием, страданием, стыдом и гневом. Письмо, которое я вынул утром из почтового ящика, уж точно не поможет мне преодолеть все это.

Вам следовало присматривать за женой, месье Дюпюи. Вот что бывает, когда даешь женщине слишком много свободы. Многие быстро переходят от распутства к ПРЕСТУПЛЕНИЮ.

Не удивлюсь, если аноним написал нечто подобное Жилю Лансье. Например так: «Вы не должны были изменять жене, месье Лансье. Вы забыли об ответственности? Ее смерть будет на вашей совести ВСЮ ВАШУ ЖИЗНЬ…» У меня разыгралось воображение… Моя душа никогда не успокоится.

Я мучаю себя и буду мучить денно и нощно, вспоминая процесс, речи юристов, приговор. Все смешивается у меня в голове. Я вижу лица любовников – моей жены и Жиля Лансье. Представляю их свидания, послания, которыми они обменивались, слова любви и секстинг… На суде все было обнародовано, нас не пощадили. Моментами у меня возникало желание отделать Лансье по полной программе. Не позволили обстоятельства, место действия и присутствие публики, а полицейская охрана наверняка помешала бы мне затеять драку во Дворце правосудия.

И это странно, потому что гораздо чаще я не испытывал ни ярости, ни ревности, как будто уже отстранился: прошло много времени, выяснились факты куда более серьезные, чем связь Катрин и Лансье. Я словно бы вышел из роли мужа, и все утратило смысл. Время для борьбы миновало. Зло свершилось. Давно. Для меня и для них все кончено.

Теперь важны только дети. Им придется взрослеть без матери… Нет, с матерью-заключенной, виновной в доказанном тягчайшем преступлении. Я должен помогать им расти, поддерживать и защищать. Голова кружится от масштабности задачи. Я так устал…

Анаис

Воскресенье, 23 марта 2003 г.: день приговора + 2

В пятницу я не выдержала… Сломалась. Плакала, плакала, плакала… Вчера тоже не могла писать. Не знаю, как мне удается удерживать карандаш в пальцах сейчас. Я так говорю, но вообще-то, дай я волю перу, могла бы заполнить словами о том, что чувствую, не только этот блокнот, но как минимум еще два. Слишком много мыслей просятся на бумагу, столько всего нужно сказать, выплеснуть, что поток никогда бы не кончился. Если бы у меня были силы и время и не было обязательств, связанных с моим возрастом, необходимости спать и есть, я писала бы дни напролет не останавливаясь. Даже не дышала бы. Я сейчас похожа на автоматическую скороварку, но иногда шок и резкий упадок сил действуют как анестезия, и я наполняюсь пустотой. Сейчас у меня переизбыток энергии, можно много месяцев писать дневник (личный дневник дочери преступницы, это вам не банальщина какая-нибудь).

А Флориан… бедный малыш. Ему сейчас восемь, скоро будет девять, но он остается нашим пупсиком. Фло мало что понимает (еще меньше нашего). Папа постарался объяснить ему, что мама призналась, что сделала ту большую глупость, о которой нельзя рассказывать… поэтому она выйдет из тюрьмы через двадцать лет (два она уже отсидела). Интересно, как мой брат представляет себе эту «большую глупость»? Наверное, думает, что цена слишком высока. Мне кажется, он будет послушным и благоразумным, узнав, как легко попасть в тюрьму.

Когда мама выйдет, ему исполнится двадцать восемь лет (если выйдет). А мне – тридцать пять… Голова кружится, и плакать хочется.

Мы много плакали. Очень, очень много. Папа тоже. В пятницу был День весны. Не для нас. Мы узнали приговор, и 21 марта больше никогда не будет Днем весны. Мы остались в зиме. Вся жизнь станет зимой. Долгой-предолгой зимой (не радостно-снежной с лыжами и санками, а серой, ветреной, дождливой, угрюмой и печальной).

Жозетта

Натали уехала вчера, и мне стало легче. Я плохая мать? Конечно… Для нее – плохая, вне всякого сомнения. Нам никогда не было просто, наверное, потому, что сразу после ее рождения я потеряла мужа. Наверное… Натали была младенцем, а я – сломленной женщиной. Любимый человек решил бросить нас. Меня. Радикальным способом. Я не поняла, когда что-то сломалось, и осталась одна с двумя дочерями, бессильная, до краев наполненная единственным чувством – горем. Впала в депрессию и позволила дочерям расти «как получится». Они справлялись сами, словно полевые цветы, каждая нашла, за что зацепиться. Моим убежищем стала работа. Катрин заботилась о младшей сестре вместо меня: утром помогала одеваться, отводила в школу, проверяла уроки, а вечером иногда готовила ужин. Я никогда не удалялась от детей на большое расстояние, но была… как бы это сказать… матерью «урезанного» типа. Недостаточной.

Когда Катрин отправилась учиться, мы с Натали остались вдвоем. Все между нами получалось неловко и как-то неочевидно. Наша связь укрепилась позже… не помню когда и как. Потом Натали тоже уехала, и я почувствовала скорее раздражение, чем боль. Сожаления начались позже. Я стала чаще звонить ей.

Итак, я не была хорошей матерью, но очень надеюсь, что со временем исправилась. А вот бабушка я отличная, всегда помогаю внукам, поддерживаю