Пять замерзших сердец - Лора Манель

– Мама… Клянусь, это правда.

Она устремляет взгляд на председателя суда, замирает на мгновение, потом отходит от микрофона, садится и опускает голову. Земля разверзается у меня под ногами. Жизнь рассыпается в прах. На глаза наворачиваются слезы. Натали накрывает ладонью мою руку. Я не поворачиваю головы, хотя она, возможно, единственная оставшаяся у меня дочь. Только ее я увижу в другой – внешней – жизни, подлинной, а не фантомной, которой мы сыты по горло.

– Объявляется перерыв в заседании, – торжественным тоном объявляет председательствующий.

Я сражена этой неуместной паузой. Возможно, он принял такое решение чтобы каждый присутствующий в зале успел прийти в себя, но как это сделать? Для меня все кончено.

Натали

В машине каждый уходит в себя. Время от времени мама восклицает: «Этого не может быть!» – а мы отвечаем молчанием или произносим коротко: «Она призналась…»

Анаис почти все время плачет. Я пытаюсь ее успокоить, но что сказать в подобных обстоятельствах? Племянница теряет мать, я – сестру: Катрин выпадет из семейного круга, нам придется жить без нее бесконечно долго. Анаис чувствует себя преданной. Она переживает настоящее потрясение, стихийное бедствие, как все мы, и все-таки… Боюсь, как бы все не осложнилось для этой девочки. Юность и так не самый легкий период жизни… Нужно быть начеку, ведь такое испытание тяжелее любого другого. Бедняга Марк… Не представляю, как он справится.

А ведь есть еще Флориан, наш малыш Фло. Сейчас он в безопасности у Мартины и останется там на неделю. Но сумеет ли он смириться с мыслью, что придется расти без мамы? Фло верил, что Катрин вот-вот вернется домой. Загубленное детство!

У всех нас остались одни вопросы и страдания.

Анаис

Четверг, 20 марта 2003 г.: третий день процесса (на этот раз я присутствовала)

Она призналась.

Призналась перед всеми. На глазах у публики. И у меня. Она всеми силами старалась не встретиться со мной взглядом. А что, нормально: в конце концов, на ней только половина вины. Она трусила, признаваясь, и, наверное, моргала. Я своих глаз не видела, но точно знаю, что в них были жесткость и что-то вроде ненависти. Да, ненависти, это точно. Теперь я знаю, почему моя мать напала на ту женщину (она, может, и сумасшедшая, но не настолько, чтобы кинуться на незнакомку). Она была женой ее любовника! У моей матери имелся любовник!!! Моя мать обманывала моего отца!!!!! Я не подозревала, что моя мать – ш… (даже написать это слово не решаюсь).

Объявляют перерыв. Суд удаляется, мою мать уводят полицейские. У нее новый статус: она не обвиняемая, а виновная.

Мы остались сидеть на скамье. Папа обнял меня за плечи, это было мило, но не слишком действенно. Бабуля плакала. Тетя Нат пыталась ее успокоить. В зале были еще какие-то люди, но мы этого не замечали. Вокруг нас образовалась пустота, мы чувствовали себя оглушенными. Мама нас прикончила.

Потом суд вернулся, и председатель вызвал на свидетельское место Жиля Лансье, потому что его не допросил ни один из адвокатов. Он тоже выглядел каким-то… прибитым и с трудом отвечал на вопросы.

Мне кажется, юристы сократили количество вопросов, которые хотели задать, но главное было сказано. Истина конкретна, и мама ее произнесла.

Председатель попросил ее встать.

– Мадам Дюпюи, вы сделали признание, значит, можете теперь описать последовательность фактов?

Мама подошла к микрофону. Мэтр Дерикур встал, заговорил с ней вполголоса – явно дал указания. Неизвестно, восприняла она их или нет, но начала рассказывать. Не просто повторила: «Да, я убила эту женщину…» – а выложила все. Я слушала это все и не верила своим ушам. Потому что происходящее казалось мне невероятным. Нет ничего нормального в том, чтобы смотреть на свою мать, сидящую на скамье подсудимых (единственную обвиняемую и единственную виновную). Это безумие в чистом виде… Но слушать признания, детальное описание событий… Страннее ничего не бывает. Вообще-то, мне все кажется безумием. И мама тоже безумна. Хуже всего, что, раз мою мать нельзя считать нормальной, значит, она сумасшедшая. Нельзя в здравом уме совершить подобное. Вывод: моя мать – безумная убийца, которая обманывала моего отца. И как мне с этим взрослеть?

Марк

Все разошлись по комнатам, но никто не спит. Мы уничтожены. Правда вышла наружу и обескровила нас. Мы замерли между отрицанием и ошеломлением, искушением крикнуть «Не верю!» и обязанностью принять истину.

Сегодня Катрин всех нас добила. До сегодняшнего дня мы держались стойко, но теперь пали. Она не только убила Беатрис Л., но и уничтожила что-то в нас. Беззаботность и беспримесное счастье, в котором мы существовали, наши убеждения, нашу гордость, нашу способность радоваться… возможно, нашу семью. Что от нее останется?

Жиль Л. сегодня во время второй половины заседания убеждал суд, что мог бы и должен был стать жертвой: Катрин метила в него. Она хотела отомстить, отняв у него жену. Хотела сделать его несчастным, раз несчастна она. Она хотела, чтобы он остался один, если уж не пожелал сохранить при себе обеих. Хотела наказать его за любовь к жене и за то, что он предпочел Беатрис. Она не понимала, почему он ее бросил. Она такого не заслуживала. Он ведь любил ее!

Послушать Жиля, моя жена – законченная эротоманка… Когда он сказал: «Лучше бы она убила меня», – в зале раздался глухой шум. Сдавленный от волнения голос и вздрагивающие плечи завоевали сочувствие публики. Ничего другого к этому опустошенному, дорого заплатившему за один неверный шаг человеку испытывать просто невозможно, тем более что Жилю Лансье предстоит расплачиваться за грех измены всю оставшуюся жизнь! Он и его дети – сопутствующие жертвы. Как и все мы. Я спрашиваю себя, сколько людей стали реальными жертвами Катрин. Она убила не только Беатрис. Забрала не одну жизнь. Отняла, украла так много у стольких окружающих. Я злюсь на нее, мне ужасно за нее стыдно. А хуже всего, что моя жена вряд ли это осознает… Катрин выглядит эгоистичной, говорит «не то», и я не понимаю, как можно было не войти в разум за два года.

Анаис

Пятница, 21 марта 2003 г.: четвертый и последний день процесса… Перед тем как отправиться в суд

Вчера, выходя из здания суда, я была в шоке. Сегодня ничего не изменилось. И долго не изменится. Скорее всего, я останусь в состоянии перманентного шока. Если такого понятия нет, я его введу. Папа сказал, что у меня