Пять замерзших сердец - Лора Манель

Председатель суда спрашивает Катрин, хочет ли она что-нибудь добавить в свою защиту. Она повторяет признание, говорит, что сожалеет, просит прощения.

Прения закрыты. Председатель подводит итог:

– Сейчас мы удалимся в совещательную комнату. Охрана, уведите обвиняемую. Объявляется перерыв.

Анаис

Пятница, 21 марта 2003 г.: четвертый и последний день процесса… После

Сегодня утром закончились дебаты. Адвокаты (гражданских истцов, генеральный и мамин) выступали по очереди. Каждый сыграл свою роль. Двое первых потребовали пожизненного наказания (преступление было преднамеренным), третий защищал клиентку (я с трудом понимаю, как можно согласиться защищать преступника и на что надеется юрист Катрин, но это к делу не относится). Председатель суда дал слово моей матери – тому, что от нее осталось. Она повторила свое признание в убийстве Беатрис Лансье. (Все уже поняли… зачем? чтобы смягчить наказание? По принципу «Покаялся – наполовину заслужил прощение»?) Потом Катрин извинилась за свой поступок. (Ты серьезно, мама? Не поздновато для угрызений совести?) А хуже всего то, что она повернулась к гражданским истцам. К мужу и старшему сыну жертвы. Не к нам. НЕ К НАМ! Не к мужу (от него мало что осталось) и дочери… Разве мы не заслужили извинений? Разве она не уничтожила и нашу жизнь тоже? Сравнивать, конечно, глупо, и все-таки… Они потеряли жену и мать. Мы с отцом тоже, пусть иначе, но правильные слова и нам не помешали бы. Мне хотелось закричать, но я не осмелилась. Только съежилась. Однажды я ей все выскажу.

Потом присяжные удалились для обсуждения. Совещались они недолго (на повестке дня стоял только вопрос наказания) и вынесли приговор: Катрин Дюпюи признана виновной в убийстве и приговорена к тридцати годам тюремного заключения, двадцать два из которых в тюрьме строгого режима.

ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА!!!

Жозетта

Я сижу на диване, отупевшая от боли и ужаса. Наверное, я могу сидеть так дни напролет. А может, веки вечные. Я не способна шевельнуться, издать хоть какой-нибудь звук.

Натали спрашивает каждые полчаса: «Все в порядке, мама?» Она делает это рефлекторно, на подобный вопрос, как правило, ждут утвердительного ответа, но в нашей ситуации он просто не выговаривается. Отвечать «нет» ни к чему, отрицание сочится изо всех пор моей кожи. Нет, не в порядке. И не будет. Никогда. Хотелось бы, чтобы Натали перестала машинально твердить бесполезные слова и вернулась домой, оставив меня на моем диване без необходимости отчитываться перед кем бы то ни было и отвечать на идиотский вопрос.

Оставшаяся у меня дочь волнуется, и я ее понимаю. В некотором смысле это утешает, но мне не нужны ни ее присутствие, ни ее забота. Мне вообще ни от кого ничего не нужно. Пусть вернут потерянную дочь… мою потерявшуюся девочку… мою малышку Катрин.

Я все время прокручиваю в голове события двух последних дней. Ищу ошибку, просчет, момент, когда еще можно было все остановить. Чтобы Жиль Лансье не воззвал к Катрин. Она ведь призналась из-за него. Не смогла отказать в словах, которых он ждал. Как бы все сложилось, не повернись он к ней, не поддайся она на его мольбу? Он заставил ее признаться, «чтобы они смогли наконец горевать по матери». Теперь наш черед надеть траур.

Признавшись, Катрин себя приговорила. Обрекла себя на тридцать лет в тюрьме. То есть на пожизненное заключение… Вечность под замком. И даже если она просидит только двадцать два года, к ее поведению не будет претензий и станет возможным досрочное освобождение, что это изменит? Вечность минус восемь лет? Я пытаюсь посчитать. 2023 год. Доживу ли я? Увижу ли дочь не в комнате свиданий? Выйдет ли она на свободу? За два последних года у нас появились некоторые привычки, бывали хорошие моменты, мы даже смеялись иногда… потому что надеялись, что скоро все закончится. Так будет все эти двадцать лет? В четырех стенах, под наблюдением, в мрачном месте? Не случится ни одного семейного праздника с участием Катрин, две мои дочери больше не разрежут рождественское полено и денрожденный торт…

Катрин вчера судили… А вместе с ней всю нашу семью. Мы получили пожизненный срок. Интересно, присяжные это понимают? Им мало жертв? Они захотели наказать две семьи?! Гнев заставляет меня быть жесткой и несправедливой. Я, само собой, предпочитаю знать, что моя дочь в тюрьме, а не на кладбище, под могильной плитой. Да, она должна заплатить за свое преступление… пусть даже часть меня сомневается и всегда будет сомневаться в ее виновности.

Совершенно ясно, что «как раньше» ничего не будет.

Натали

Сегодня суббота. Мы могли бы недолго побыть вместе, своей семьей… как принято после похорон, чтобы поддержать друг друга, но поступили иначе. Свинцовая печаль и неохватность утрат внушает желание свернуться внутрь себя, утонуть в зашкаливающей безысходности. Мама хотела вернуться в свой город и остаться там, а мне показалось естественным пожить с ней.

Я смотрю на маму, больше напоминающую зомби, чем живого человека, и чувствую себя абсолютно бесполезным существом. Она ушла в свои мрачные мысли, открытые глаза смотрят, но не видят. Сомнамбула… Мама почти пугает меня.

Я кручусь рядом. Мне нужно ехать уже завтра – и остаться, чтобы поддержать мою мать сегодня… Но я не могу этого сделать. Ее как будто нет, а я стала невидимкой. Как поступить? Остаться? Но зачем? Чтобы помочь тому, кто этого не хочет и заключил себя в подобие странного непроницаемого пузыря? Я принесла бы больше пользы у Марка и детей. Они, скорее всего, нуждаются во мне. Но я не хочу оставлять маму одну, очень скоро навалится одиночество: несколько друзей не сумеют ни утешить, ни отодвинуть пустоту.

Я смотрю на нее и чувствую себя лишней. Ко мне вдруг вернулось всегдашнее ощущение моей жизни: у маминого сердца есть любимица, и это не я. Я часто задумывалась, была ли желанным ребенком. Уход из жизни отца доказал: я была… лишней. Я бесполезна. Не знаю, что говорить маме, и так сильно тревожусь, что все время талдычу: «Все в порядке?» Верх идиотизма: все в ней кричит, что ничего не в порядке. Я просто заполняю время и пространство в попытке не исчезнуть.

– Хочешь, я останусь?

Нет ответа.

– Хочешь побыть одна?

Она поворачивается ко мне – взгляд наконец-то за что-то цепляется (за меня!) – и произносит почти неслышно:

– Поступай, как знаешь.

Она отводит взгляд, смотрит в пустоту, и я не понимаю, уйти или