Запахи и отвары. Дом на Медовой улице - Олария Скай

воду разогреваться — не до кипения, только до мягкого пара.

Сначала добавила чабрец — воздух стал звонким, морозно-пряным.

Потом малину — сладкая нота потеплела, разлилась мягкой волной. Зверобой — золотистый, плотный, как солнечное полотно. И, наконец, морозец-траву — запах стал глубоким, тёплым, как дыхание печи.

Это было похоже на создание аромата — композиция, где каждая нота делает дело.

Я разделила настой:

одну часть завернула в тёплый лён — для компрессов; другую оставила остывать — чтобы он мог пить.

Я вернулась к Норену и тихо пояснила Марте, чтобы та не мешала, но слушала:

— При обморожении нельзя растирать снегом, нельзя растирать вообще. Это только разрушит ткани. Нельзя ставить ноги к огню — ожог будет хуже обморожения. Нельзя давать ему идти — кровь пойдёт рывком и может добить то, что ещё живо. Нужно оттаивать медленно, равномерным теплом и теплом изнутри. — Быстро греть нельзя, погибнет то, что ещё живо.

Она слушала, впитывая каждое слово.

Я обернула его ноги тёплой тканью, от пяток к пальцам, медленно, будто пробуждала застывшую кровь.

Он вздрогнул — уже не от холода, а от толчка возвращающегося чувства.

Потом я дала ему кружку.

— Маленькими глотками. Вот так.

Он пил, морщась, но не остановился.

Марта стояла рядом, будто боялась, что её дыхание собьёт что-то важное.

Я сидела у постели всю ночь, меняя тёплые повязки. Слушала дыхание.

Иногда Норен стонал — и это было хорошо. Боль — значит, ткани ещё живы.

Под утро он прошептал едва слышно:

— Покалывает… будто иголочки…

Я улыбнулась.

Покалывание — это кровь.

Это жизнь, возвращающаяся в замёрзшие места.

— Хорошо, Норен. Это правильно.

Это — первый шаг.

А любая дорога к жизни начинается именно с него.

Глава 17. Утро тревог

Я задремала прямо у кровати, сидя на стуле, подложив локоть под голову. Разбудил меня слабый шорох: Норен пошевелился, осторожно вытянул руку из-под одеяла. Лицо оставалось бледным, но губы уже не были такими синими, дыхание стало тише и ровнее.

Я коснулась его ноги поверх ткани — ещё холодная, но не ледяная. В пальцах чувствовалось хоть какое-то сопротивление, не пустая твердь, как вчера.

— Теплее, — сказал он хрипло, заметив мой взгляд. — Чуть-чуть, но теплее.

Я кивнула.

— Это хороший знак. Главное — не спешить. Сегодня ещё нужно пить отвар и держать ноги в тепле, но без жара. Твоё тело должно вспомнить, что оно живое.

Марта, стоявшая у двери, всхлипнула и поспешно отвернулась, будто стеснялась слёз.

— София… — она вытерла глаза платком. — Спасибо. Ты не дала ему уйти этой ночью.

— Он ещё слаб, — сказала я. — Но если продолжить курс, шансы хорошие. Главное — не сдаваться раньше времени.

Она кивнула и крепко сжала мою руку.

— Мы будем делать всё, как скажешь.

Я оставила ей настой и короткие указания, что и как менять, когда он остывает.

Когда вернулась к старосте, в доме уже хлопотали к завтраку. Мия сонно протёрла глаза и сразу уставилась на меня:

— Ты опять помогала?

— Помогала, — ответила я просто.

Староста посмотрел с уважением, но без расспросов. Лишь заметил негромко:

— Гостья госпожи графини не зря едет.

Я промолчала. Внутри кольнула мысль, от которой не было покоя: Томас в Снежниках, теперь Норен здесь. Слишком уж последовательные встречи. Словно сама дорога проверяет меня на каждом шаге.

Я вышла во двор. Воздух был морозный, пах дымом и хлебом. Сани уже ждали, лошади фыркали, рвали копытами снег. Я сжала ремень сумки и подумала:Если каждое утро встречает меня больным, что же ждёт в самом графстве?

Глава 18. Дом Штерн

Дорога заняла ещё два дня. Мы ехали без задержек: утром сани трогались в путь, к вечеру останавливались ненадолго на отдых, а на рассвете снова тронулись дальше. Лошади шли ровно, снег был утоптан, и казалось, сама зима выровняла дорогу, чтобы мы добрались скорее.

На третий день воздух стал суше и холоднее. Ветер нёс запах камня и сосен. Дорога вышла к широкой равнине, и там, на возвышении, показались стены.

Замок Штерн не стремился в небо — наоборот, казался вросшим в землю. Тёмный камень, низкие башни с тяжёлыми зубцами, крыши, присыпанные снегом. Никакой нарядности — только сила и порядок.

Сани въехали под арку ворот, и мы оказались во дворе, где всё было вычищено до камня: ни сугробов, ни случайного льда. Люди двигались размеренно — одни несли дрова, другие катили бочки, слышался звон молота по железу. Никто не смотрел на нас пристально, но чувствовалось: здесь каждый знает своё место.

— Приехали, — тихо сказала я, сжимая ремень сумки.

Мия молчала. Её глаза, обычно полные озорства, теперь были серьёзными: и она понимала — здесь начнётся совсем другая история.

Во дворе нас встретила женщина в тёмном платье с высоким воротом. Она держалась прямо, взгляд у неё был внимательный, без суеты.

— Госпожа София? Я Маргарет, старшая по дому. Прошу за мной.

Я даже моргнула от неожиданности. «Госпожа?» Вот это карьера: вчера — травница, сегодня — госпожа. Завтра, глядишь, баронессой обзовут. Слово легло странно, будто одежда не по размеру, но в то же время щекотало изнутри, иронично и чуть приятно. Интересно, кем меня тут представили, если даже старшая по дому так кланяется?

Мы прошли через коридор. Каменные стены пахли сухим воском и хвоей. В нишах горели лампы, свет падал ровными полосами. Замок жил размеренно: тихие шаги, редкий звон железа. Всё было будто слишком упорядоченным, и от этого внутри стало немного тесно.

В моей комнате стояла широкая кровать под балдахином, резной сундук, стол у окна и гобелен на стене с охотничьей сценой. Просторно, чисто, но без излишней нарядности. Всё говорило о силе и порядке, а не о красоте.

Я обернулась к Маргарет:

— Прошу, поселите мою подопечную рядом. Мы всегда вместе, и я отвечаю за неё. Мне будет спокойнее, если она получит отдельную комнату рядом со мной.

Маргарет чуть приподняла бровь, но без тени возражения кивнула:

— Разумеется. Для юной госпожи приготовим комнату рядом с вашей.

Через несколько минут Мию провели в светлую комнату через стену: там стояла аккуратная кровать с вышитым покрывалом, столик у окна и даже маленькая полка для книг. Для деревенской девчонки это было почти чудом. Глаза у неё вспыхнули радостью, и она сразу