Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! - Оксана Барских

— Многолетняя привычка, — отвечает он. — Ты показалась мне… ммм… подозрительной.

Он вдруг кидает странный взгляд на мою дверь, но я не пойму, в чем дело. А спросить уже не успеваю. Открывается соседняя дверь, и оттуда выглядывает молодая девушка. Лет тридцати пяти на вид, брюнетка, выражение лица сразу выдает в ней первостатейную стерву. Но больше всего поражает ее наряд. Прозрачный пеньюар, под которым явственно видно, что она в одних лишь красных кружевных трусиках.

— Миш, ты долго? — протягивает она томно, а сама стреляет настороженным взглядом в меня.

Секунда на осмотр, и девица расслабляется, выдав мне вердикт. Безопасная.

Любимов что-то говорит мне и скрывается за дверью своей квартиры, а вот я вхожу в свою уже оглушенная. Отчего-то усмешка на губах его женщины заставляет меня почувствовать себя куда более уязвимой, чем после встречи с Малявиной.

Я подхожу к зеркалу и едва не чертыхаюсь, увидев, в каком виде предстала перед другом детства. Растянутые в коленках пыльные треники, замызганная дырявая футболка, проигравшая неравный раунд с многочасовой уборкой, и растрепанная гулька, которая совсем меня не красит. Уже даже не говорю о том, что морщинки углубились и стали более заметными.

Неудивительно, что Миша Любимов посчитал меня подозрительной. Наверняка принял меня за местную бомжиху.

Глава 34

— Что ты делаешь, мам? — раздраженно интересуется Мелания, с недовольством разглядывая коридор моей новой квартиры.

За последнюю неделю я ее обставила и придала уют, но не сравнить с той роскошью, что была у нас в коттедже. Там я ориентировалась на вкусы мужа, который любил, чтобы нас окружало всё самое дорогое и современное. Здесь же сделала так, как нравится мне. Чтобы мне хотелось приходить домой с радостью и улыбкой на лице.

Но Мел в этом плане похожа больше на Романа, так что убранство ей не нравится. Как и картины, которые я развесила на стенах в коридоре.

— Что это за мазня? Ей место на свалке.

Она кивает на ближайшую картину, и я поджимаю губы.

— Я ее сама нарисовала, Мел. Буду рада, если ты проявишь хоть каплю уважения и прекратишь критиковать всё, что я делаю. Если тебе не нравится квартира, я не настаиваю, чтобы ты поменяла свое мнение. Но не тебе здесь жить, так что прекрати высказывать мне свои претензии. Тебе почти тридцать, ты уже давно не подросток.

Это самая длинная и обличающая тирада, которую я использую в ее отношении, так что ничего удивительного в том, что она теряет дар речи.

Открывает-закрывает рот и смотрит на меня словно рыба, выброшенная на берег. Не знает, что сказать, и просто пучит глаза, разглядывая меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Чай будешь? Я пирог вишневый испекла, так что проходи, — киваю я и иду первая на кухню.

Слышу за собой ее тихие шаги и горжусь собой. Давно пора было перестать потакать ей во всем. И почему я не замечала раньше, что она, как и Роман, пытается подогнать меня под свои стандарты?

— Что с тобой, мам? Ты изменилась. И меня это пугает, — признается Мел, растерянно стоя возле стола.

Мнется и не знает, куда себя деть. В глазах отражается эта ее неуверенность. Новое она ничего не любит, так что сейчас, когда моя жизнь так кардинально поменялась, старшая дочь теряется. Никак не может привыкнуть к переменам и усиленно им сопротивляется.

— Я просто начала уважать себя, Мел. Пусть фраза звучит пафосно, но она отражает действительность.

Не сказать, что она правдива до конца, но я на пути к тому, чтобы впервые делать именно то, что хочется конкретно мне. Не оглядываясь ни на мужа, ни на детей.

Слишком много лет я посвятила себя семье, и вот во что это вылилось. В предательство и потерю себя.

Сейчас мне даже не верится, что раньше я годами жила едва ли не по чужой указке, а в этот год будто очнулась после долгого сна.

— Ты ведь любишь папу.

В голосе дочери звучит надежда, и я прикрываю глаза. Не оборачиваюсь, а после того, как привожу свои эмоции в порядок, разливаю нам чай в чашки и ставлю пирог на стол. Мел садится, но ответ получает не сразу. Я его сначала тщательно обдумываю.

— Я любила Романа, ты права, Мел. Но предательство — это не то, что я могу простить.

— Если любишь, то простишь, — как-то обиженно произносит она, а я даже не злюсь.

Сколько бы ей не было лет, она всё равно мой долгожданный первенец и ребенок. Вряд ли я смогу вообще воспринимать ее взрослой, но в такие моменты мне хочется, чтобы она не была ребенком. Уж слишком по-детски ведет себя, словно мы с ее отцом — это ее игрушки, которые вышли из-под контроля.

— Всё несколько сложнее, Мел. Тебе это сложно понять, и я надеюсь, что ты никогда с таким не столкнешься, но развод — мое решение, и обсуждению оно не подлежит.

Дочь недовольно поджимает губы и отводит взгляд. Не хочет встречаться со мной глазами, а я и не настаиваю. Пройдет время, и даже она смирится.

— Платон и Вера с отцом не общаются, — добавляет она спустя минуту молчания. Явно хочет, чтобы я вмешалась, но я так устала быть миротворцем, что опускаю руки, решив заняться собой.

— Они уже достаточно взрослые, чтобы самим принимать решение, с кем общаться, а с кем нет.

На самом деле, этот их протест меня беспокоит, но я пока не вмешиваюсь. Думаю, должно пройти какое-то время, прежде чем дети остынут и смогут снова общаться со своим отцом. А если этого не произойдет, то уж тогда я и поговорю с детьми.

— Я пыталась объяснить им, как они не правы, но они не слушаются.

Мел качает головой, а я вдруг замираю. И вижу, что будто смотрю на себя в зеркало, когда общаюсь с Мел. В груди образуется сосущая пустота, между ребер стучит сердце, а я прикусываю губу и осознаю, что Мел похожа на меня. Пытается всё контролировать и взваливает на себя ответственности куда больше, чем способна выдержать.

— Не нужно, Мел. Ты их так только от себя оттолкнешь. Послушай меня, солнышко, — ласково шепчу я и касаюсь ее руки на столе, — ты не ответственна за их решения. Ты старшая, да, но они