Порочный принц - Лили Сен-Жермен

раз полосовали ножом. Я прошел сквозь огонь — об этом свидетельствуют шрамы, что уродуют мои руки, ну или, по крайней мере, уродовали, пока я не забил их татуировками. Но чтоб получить пулю?

Такое у меня впервые.

И должен сказать, что это пиздец как больно. Это больнее, чем получить удар ножом, но не так жутко, как гореть заживо. Когда находишься посреди горящего здания и твою плоть лижут языки пламени, боль поражает все до единого нервного окончания, пока все твое тело не начинает кричать. Удар ножом ощущается острее, особенно когда его наносят в спину, и ты этого не ожидал. Когда я получил ножом в тюрьме, то сначала подумал, что меня просто ударили. Нож был острым, но боль — тупой. Только когда напавший на меня придурок выдернул из моего бока свой нож и снова его вонзил, я понял, что он делает. Острая боль пришла гораздо позже, уже после того, как его повалили на землю, а меня зашивали в лазарете без обезболивающих.

Но получить пулю… Пресвятая Богородица, получить пулю — это совершенно новый уровень мучения. Это как будто тебя пронзили огнем, боль локализована и пульсирует в такт с моим сердцем. Бабах. Бабах. Бабах. Я чувствую, как с каждым ударом сердца мое тело покидает все больше и больше крови, и это меня пугает. Я кладу левую руку на правое плечо, чувствуя под ладонью месиво разорванной плоти, и то, как из вен потоком хлещет кровь и стекает вниз по руке. На пол между мной и Эйвери. Здесь как на гребаной бойне, и единственный выживший — это человек, об истинной личности которого я не имею ни малейшего понятия.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ЭЙВЕРИ

У вас бывали моменты, когда вам казалось, что вы понимаете, что происходит, но весь ваш мир распадался на части, потому что иллюзия, которую вы считали реальностью, разбивалась вдребезги и на свет выходила правда?

Для меня этот момент настал, когда в плечо Рома Монтекки попала пуля и вонзилась в его плоть. И секунду спустя, когда я увидела, как он ударился о стену и с широко распахнутыми от шока глазами сполз на пол, а из пулевого ранения потекла кровь.

В соучастников не стреляют.

И в этот момент я поняла, что человек, которого я считала причастным к моему похищению — возможно, даже его вдохновителем, — вовсе не является его частью.

Ром Монтекки — такой же заложник, как и я. Сначала я ничего не поняла, потому что на нем не было ни крови, ни синяков, а на мне... ну, очень много крови и очень много синяков, а еще, когда я очнулась, он показался мне пиздец каким высокомерным.

«Он отдал тебе свою одежду, а ты вела себя с ним как сука». На меня волнами накатывает чувство вины, сильно, быстро и неумолимо.

«Ром в буквальном смысле отдал тебе все, что у него было, за исключением нижнего белья, а ты решила, что он твой враг».

Что ж, Ром по-прежнему мой враг, но в этой комнате, в этом аду, он, возможно, единственный мой союзник.

Мой союзник, истекающий кровью у меня на глазах.

Теперь мы одни. Закончив со мной, наш похититель ушел, с грохотом закрыв за собой тяжелую стальную дверь.

В комнате снова почти темно, если не считать стоящего в углу крошечного детского ночника в форме пухлого голубого облака. Он озаряет комнату жутковатым светом, делая Рома похожим на какого-то татуированного вампира. На татуированного вампира, залитого кровью. Не думаю, что когда-то в жизни видела столько крови. Его и моей, изрядно перемешанной здесь, где бы мы ни находились.

Я с трудом сползаю со стола на пол, между бедер сочится свежая кровь, и я пытаюсь не обращать внимания на острую боль в животе. Натягиваю на себя футболку Рома, доходящую мне до верхней части бедер. Я забываю про джинсы. К тому времени, как я их найду и снова надену, Ром, возможно, уже умрет.

Если уже не умер.

— Ром? — шепчу я, подползая к нему.

Сейчас он лежит на матрасе с закрытыми глазами.

— Черт, — шепчу я.

Глаза застилают слезы, и я слишком устала, чтобы их утирать. Я притягиваю Рома к себе на колени и зажимаю ладонями его рану.

— Ром!?

Он не приходит в себя. Однако он все еще дышит, и это дает мне стимул. Интуитивно я понимаю, что должна найти что-то, чтобы остановить кровотечение. Если на мне бинты, значит они должны быть где-то здесь. Я оглядываю комнату и лишь тогда впервые замечаю камеры.

— О Боже, — негодую я.

Мне хочется узнать, кто за нами наблюдает. Хочется его убить. Но сначала привлечь его внимание.

— Эй! — кричу я, глядя в объективы камер. — Эй, придурок! Ему срочно нужен врач, иначе он умрет!

Я снова смотрю на Рома, мои волосы падают ему на лицо, словно вуаль. Теперь его покрасневшие голубые глаза открыты, и он пытается сесть.

— Боже мой, ты пришел в себя. — Не долго думая, я наклоняюсь и целую его в губы.

На самом деле ничего особенного, всего лишь легкое прикосновение моих губ к его губам, но к щекам Рома возвращается румянец. От моего поцелуя он распахивает глаза. Я подавляю панические рыдания, сквозь которые прорывается нервный смех.

— Не двигайся. В тебя стреляли.

Ром с трудом приподнимает уголок рта:

— Да ладно.

Я игнорирую его сарказм. Если он еще в состоянии говорить, значит, не так уж близок к смерти. По крайней мере, я надеюсь.

— Я думала, ты умер, — говорю я, все еще зажимая одной рукой его пулевое ранение, а другую кладу ему на щеку.

Ром закатывает глаза.

— Помру минут через пять, — кашляет он, и на его нижней губе появляется свежая кровь. Вот дерьмо. Я думаю, кровь у него во рту означает, что пробито легкое или что-то в этом роде.

— Чушь собачья, — говорю я, хотя мы оба знаем, что это вполне может произойти. — Ром Монтекки не позволит убить себя одной маленькой пуле. Монтекки просто так не сдаются.

Он снова кашляет, из уголка его рта вытекает еще больше крови.

— Ты в порядке? — с трудом спрашивает он.

Я борюсь с желанием закатить глаза. Серьезно? Он буквально умирает у меня на руках и спрашивает, как я?

— Бывает и хуже, — бормочу я.

— Эйвери, — медленно произносит Ром. — Прости. Если я вырублюсь. Прости.

Он что-то вкладывает мне в руку. Я опускаю взгляд и вижу, что это ножницы.

— Спрячь их, — бормочет