Порочный принц - Лили Сен-Жермен

— Небольшое путешествие к хирургу, — ворчу себе под нос я. — Для того, кто собирается жестоко нас убить, я, похоже, точно нужен ему живым.

И это пиздец как напрягает. Убийца, у которого есть подпольные хирурги, спасающие его жертв. Тех, в кого он стрелял. Что-то не сходится.

— Я подумала, ты умер, — шепчет Эйвери.

На ней новая одежда — белая футболка и черная юбка длиной до середины бедра; и ещё она чистая, на ней больше нет крови. На ней даже что-то вроде ожерелья, толстый черный чокер, который выглядит так, будто сделано из кожзаменителя.

— Одной маленькой пулей Монтекки не убьешь, — бормочу я. Эйвери улыбается. И тут же заливается слезами.

— Прости меня, — шепчет она. — Прости, прости, прости.

— За что? — с излишней горечью отвечаю я. — Ты в меня не стреляла.

Я пытаюсь сесть и рычу от вспышки адской боли, которая при малейшем движении пронзает мое плечо и все тело. Твою ж мать. Получить пулю — это пиздец хреново. Удары ножом мне нравятся гораздо больше.

Эйвери пытается мне помочь, и это меня злит.

Я отмахиваюсь от ее помощи и вижу, как надежда на лице Эйвери сменяется покорностью, и она садится на корточки. С большим трудом мне, в конце концов, удается принять сидячее положение и прислониться к стене. Я оглядываю себя и с удивлением вижу, что на мне новая черная футболка и темные джинсы. Это не моя одежда. Я снова окидываю взглядом Эйвери, отмечая ее новую одежду и чистые волосы.

— Пока меня не было ты ходила в торговый центр или типа того?

На секунду ее глаза становятся пустыми. Лицо вытягивается, рука тянется к чокеру у нее на шее. У меня в груди тут же зарождается подозрение; я знаю, где видел такой. Это не ожерелье. Это гребаный ошейник.

Ошейник, который надевают на собаку.

— Что это? — спрашиваю я, и сквозь боль слышу трель тревожных звоночков. Я говорю почти шепотом, стараясь, чтобы меня не услышали те, кто наблюдает за нами за пределами комнаты, но они, скорее всего, в курсе каждого моего слова. Под прицелом камер и одностороннего зеркала я вообще сомневаюсь, что в этой комнате не слышно моих мыслей.

Всегда полные огня янтарные глаза Эйвери Капулетти сейчас пусты и блестят от непролитых слез. Она выглядит такой потерянной, что это почти пугает. А меня нелегко напугать. Но когда дело касалось Эйвери, я никогда не мог контролировать свои эмоции. Неистовое вожделение. Запретная любовь. Фанатичная преданность. И то, что все это заменило. Ненависть. Черная, гноящаяся ненависть.

Возможно, каждый раз, когда я думал о ней после ее предательства, моя душа умирала до тех пор, пока во мне не осталось ничего хорошего, одна только горькая ненависть, но я не могу ненавидеть сидящую передо мной девушку с ошейником на шее. Она слишком измучена, слишком травмирована.

«Любовь делает тебя слабым», — сказал мне отец однажды, после смерти моего брата. — «А ненависть — сильным».

Он, конечно, имел в виду Капулетти, тех, кто нас погубил.

Любовь. Делает. Тебя. Слабым.

Если мы хотим выбраться отсюда живыми, я не могу позволить себе быть слабым.

«Не жалей ее», — говорю я себе. — «Однажды она тебя уничтожила. Если ты ей позволишь, она снова тебя уничтожит».

Она все еще мне не ответила.

— Эйвери! — шиплю я. — Что случилось, пока меня не было?

Она решительно качает головой и по ее лицу катятся крупные слезы. Даже зная, что я тут видел, она не может рассказать мне о том, что произошло. Было еще хуже? Что может быть хуже?

Эйвери открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут с другой стороны одностороннего зеркала раздается громкий треск. Мы оба замираем, поток ее эмоций перекрыт, моя боль забыта, мою измотанную плоть пронзает новый ужас. Я не собираюсь сидеть на полу, когда явится этот псих, поэтому как можно быстрее поднимаюсь на ноги, опираясь здоровой рукой о стену. Какое-то время все вокруг кружится, и я моргаю, пока не проходит ощущение падения.

Эйвери стоит рядом со мной, сжимая пальцами впившийся ей в шею чокер. Я уже видел похожий, но не могу вспомнить, где именно. Здоровой рукой я инстинктивно слегка оттесняю Эйвери себе за спину и встаю так, чтобы похититель не мог до нее добраться, не наткнувшись на меня. В смысле, я ничуть не сомневаюсь, что сейчас меня мог бы столкнуть и ребенок, учитывая мой огнестрел и все такое, но я, как минимум, должен оказать сопротивление.

Позади меня трясется Эйвери, тяжелая металлическая дверь распахивается, и я вижу того же мужчину, одетого точно так же, как и раньше, — во все черное и в такой же черной балаклаве. В одной руке у него пистолет, в другой нож, и меня чертовски бесит, что мне нечем защищаться, кроме моей единственной здоровой руки. Я в том смысле, что на парне ботинки со стальными набойками, а у меня даже нет обуви.

Похититель подходит ближе, размахивая большим мясницким ножом в направлении Эйвери. Я прикрываю ее собой, поворачиваясь вслед за парнем, который кружит вокруг нас в этом узком пространстве, держа по оружию в каждой руке. И внезапно ее предательство теряет всякое значение. Неважно, что она сделала; важно только то, что я когда-то её любил. Что та часть меня, которая когда-то горела любовью к ней, все еще скрыта под всем этим гневом и болью. Я все еще её люблю. И мысль о том, что этот парень причинит ей боль, о том, что он уже причинил ей боль, невыносима. Однажды я уже испытывал такой ужас. Когда совсем еще ребенком проснулся в объятой пламенем спальне. Я выбрался. Мой брат — нет. Он сгорел заживо, пока встревоженные соседи, как могли, удерживали мою мать, чтобы она не побежала в дом и не сгорела вместе с ним.

Сейчас мне так же страшно. Жутко от того, что все это может значить. Меня выворачивает наизнанку от перспективы снова наблюдать, как над Эйвери надругаются.

— Мучай меня, — говорю я. — Её не трогай.

Остановившись, парень слегка наклоняет голову, и я слышу приглушенный смех. Он протягивает мне нож, и я инстинктивно подношу к нему пальцы, в надежде рискнуть и выхватить у него нож, когда он так близко от меня, хотя это, скорее всего, ловушка.

— Я не собираюсь причинять ей боль, — говорит он своим искаженным голосом, вкладывая рукоятку ножа в мою раскрытую ладонь.

— Это сделаешь ты.