Порочный принц - Лили Сен-Жермен

Стиснув зубы, я сжимаю в пальцах ножницы.

— Не умирай у меня на руках, черт возьми! — требую я, но на самом деле умоляю.

Для девушки, которая никогда ни о чем не просила, сегодняшний день полон всевозможных просьб. Меня это бесит, но я умоляла бы Рома всю оставшуюся жизнь, лишь бы он сейчас не умер. Может, мы и враги, но когда-то, очень давно, я его любила. И его подстрелили только потому, что он пытался защитить меня от этого гребаного психопата, засунувшего нас сюда.

— Я очень стараюсь этого не делать, — бормочет Ром.

По-прежнему умничает, даже когда умирает. Ладно, пофиг. Я не собираюсь просто держать его на коленях и смотреть, как он медленно отходит к праотцам. Я поднимаю глаза на камеры, обдумывая план. Я как можно осторожнее перекладываю Рома со своих колен на матрас, а сама поднимаюсь на ноги. Они неудержимо дрожат, и я на грани обморока, но каким-то образом мысль о том, что я потеряю Рома и останусь одна в этой комнате, придает мне сил.

— Эй, ублюдок! — кричу я хриплым, но все равно громким голосом. Одной рукой я убираю с шеи волосы, а другой направляю острый конец ножниц себе в яремную вену. — Приведи ему врача, или, клянусь Богом, я сейчас покончу с собой!

Хватит ли у меня смелости ударить себя ножом в шею? Понятия не имею, но мой голос звучит довольно уверенно.

Я смотрю на Рома, который, молча наблюдает за мной, слегка приподняв брови. В этот момент мне приходит в голову, что, пожалуй, для Рома было бы не самым худшим вариантом увидеть, как я убиваю себя хирургическими ножницами. В конце концов, он винит меня в том, что я разрушила его жизнь. Что такое маленькое самоубийство между смертельными врагами? Однако он не выглядит довольным. Ром качает головой.

— Не надо... — говорит он мне.

Однако я не успеваю дослушать его фразу, потому что тяжелая стальная дверь в стене распахивается, и человек в черном размахивает новой пушкой. Я моргаю, уставившись на направленное на меня оружие. Раньше я уже такое видела. Это не пистолет с патронами. Мужчина нажимает на курок, и я чувствую острую боль в груди.

— Ой, — говорю я, уставившись на дротик с транквилизатором, который теперь изящно торчит над моей левой грудью.

Это больно. Все происходит как в замедленной съемке. Я выдергиваю из груди дротик, и он со стуком падает на пол. Успокоительное обжигает, растекаясь по моей груди, мои и без того слабые колени подгибаются, и в итоге я оказываюсь на матрасе рядом с Ромом. Я все еще сжимаю ножницы в безвольно свисающей вдоль тела руке. Через пару минут успокоительное оказывает свое волшебное действие, и я погружаюсь в сон. Я ползаю по матрасу, постанывая и из последних сил пытаясь не отрубиться, и вдруг чувствую, как мою руку накрывает чья-то ладонь. Я опускаю взгляд и вижу, что Ром сжимает мне руку. Это последнее, что я помню, перед тем, как рухнуть лицом на тонкий матрас рядом с ним.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

РОМ

Для того, кто меня подстрелил, ублюдок в маске приложил немало усилий, чтобы сохранить мне жизнь.

После того, как он выстрелил в Эйвери дротиком со снотворным, и она вырубилась рядом со мной, гондон в маске молча перевязал мою рану марлей и бинтами из никогда не пустеющей аптечки. Хотел бы я сказать, что мне удалось взять его в шейный захват и освободить нас с Эйвери, но это, блядь, не фильм с Томом Крузом. Меня серьезно ранили. И в очень, блядь, болезненное место. Сейчас я не смог бы взять в шейный захват даже котенка.

Закончив играть в доктора, ублюдок надевает наручники на мои запястья и лодыжки, накидывает мне на голову мешок и за ноги выволакивает меня из комнаты.

Я сопротивляюсь ему, как могу, но при каждом резком движении, чувствую, как из моей раны выплёскивается все больше крови. Еще несколько неудачных ударов, едва задевающих придурка, и я помру от потери крови.

Я решаю прекратить борьбу и притвориться мертвым. Или, по крайней мере, потерявшим сознание. Во всяком случае, если этот парень вытащит меня отсюда в состоянии трупа, от которого можно избавиться, то не сможет навредить Эйвери. Пока меня волокут по земле, я мысленно подмечаю все вокруг: от грубого бетонного пола нашей с Эйвери темницы до другой комнаты, той, что находится за односторонним стеклом, где, по моим предположениям, этот больной ублюдок наблюдает за Эйвери, теребя свой член. Пол здесь застелен мягким ковром. В помещении пахнет свежей краской, и я удивляюсь, что за человек красит комнату свежей краской, готовясь превратить ее в смотровую площадку своей личной камеры пыток. В смысле, какие, сука, цветовые образцы можно прикупить в хозяйственном магазине для такой комнаты? Он сразу предпочел красные тона или выбрал более веселенький оттенок?

Я слышу, как отпираются все новые замки, открываются двери. Ударяюсь головой обо что-то твердое, возможно, о кирпич, затем о влажную траву. Я на улице. Мне слышен шелест деревьев, скрежет поворачивающегося в металлическом замке ключа, и затем, прежде чем я успеваю понять, что происходит, меня бросают, как мне кажется, в багажник автомобиля.

Я неловко лежу на полиэтиленовой пленке и чувствую, как что-то прижимается к моей голове. Отлично. Это та часть, где меня заворачивают вместе с кучей кирпичей и сбрасывают с моста через пролив Золотые Ворота. Я задерживаю дыхание, крепко зажмуриваю глаза, ожидая, что на долю секунды почувствую, как череп пробивает пуля. Но этого так и не происходит, сквозь надетый мне на голову ситцевый мешок до моих ушей доносится произнесенная искаженным голосом угроза:

— Выкинешь что-нибудь, и я выпотрошу девчонку и заставлю тебя надеть ее шкуру.

Очень сомневаюсь, что помещусь в шкуру Эйвери Капулетти, ее хрупкое телосложение не идет ни в какое сравнение с моими габаритами, но ведь главное в данной угрозе не это, верно? Верно. Я представляю, как Эйвери распарывают в наказание за мое непослушание, и часть меня умирает, та часть, которая совершенно неожиданно для меня, все еще таилась под всей моей гноящейся ненавистью к Капулетти. Багажник захлопывается, и, несмотря на то, что всё во мне кричит о попытке к бегству, я ни черта не предпринимаю.

Пока меня везут, я то вырубаюсь, то снова прихожу в себя, пытаясь расслышать какие-нибудь внешние звуки, которые могли