Обман - Наталия Джастер

— Сделай одолжение. Я слишком красив для неблагодарной работы.

— Я не это имела в виду... — Спасая то, что осталось от моих манер, я поставила миску на колени. — Гнаться за тобой в лес было глупым порывом. Я сама напросилась на неприятности, так что спасибо, что позаботился обо мне. Суп пахнет великолепно.

— Я его приготовил.

Я опешила.

— Ты?

— Я нарезал морковь. Спешу сообщить, это важнейшая задача, — стал защищаться он. — Справедливости ради, это я должен быть благодарен. Ты была бы в безопасности, если бы послушала меня и убежала, и хотя я бы хотел, чтобы ты так и поступила, приятно оставаться живым. Благодаря тебе я цел, и моя ш... — Он замолчал. — Должна знать, я был не в восторге от перспективы того, что мое прекрасное лицо оторвут. Кстати, супу не пойдет на пользу, если он так и останется в миске.

Поэт владел несколькими видами остроумия. Я начинала распознавать разницу между ними. В зависимости от изгиба губ и глубины голоса он использовал этот язык для развлечения, соблазнения, принуждения или уничтожения.

Или для того, чтобы скрыть правду.

Я опустила ложку в миску и собралась с духом, чтобы спросить:

— Сколько ему лет?

Повисла тягостная тишина. Будучи королевской особой, ответы преподносились мне на блюдечке по первому моему требованию. Мне никогда не приходилось усмирять гордыню и заслуживать их — освежающая перемена, которую я приветствовала.

Я встретила настороженный взгляд Поэта.

— Я никому не скажу ни слова. Клянусь.

Поскольку я никогда не давала честного слова необдуманно, с таким же успехом я могла бы высечь его в камне.

Его глаза приковались ко мне, множество вещей теснилось в этом взгляде. Видеть его таким — защищающимся, оберегающим, уязвимым — искажало все предыдущие выводы, которые я о нем сделала. Вот он, шут, рассеянно прикасается к определенной ленте на своем запястье, которая совпадала с той, что носил этот ребенок.

Все это время я ошибалась в своих предположениях. Я совершенно его не знала.

По какой-то необъяснимой причине я хотела его доверия.

Возможно, это говорила во мне королевская особа. Может быть, я понимала, каково это — скрывать себя от других. Или, возможно, я просто не могла этого объяснить.

Поэт выждал несколько ударов сердца, прежде чем произнести:

— Ему четыре.

— Могу я спросить, как его зовут? — начала я.

Ему снова понадобилось мгновение, чтобы ответить.

— Нику.

— У него твои глаза.

— Природа знает, что лучше.

Все еще тщеславен, как павлин. Мы усмехнулись, но смех быстро исчез, словно разрезанный пополам.

Я поднесла ложку к губам, бархатистая смесь моркови и сливок растаяла на языке. Тихий звук удовольствия сорвался с моего горла.

Но в тот самый миг, как этот звук вплелся в комнату, концентрация Поэта дрогнула. Его глаза опустились к моим губам, тяжесть его внимания была осязаемой, как теплая ласка, которая поднялась на несколько градусов и закипела на моей коже.

Мои губы закололо. И когда мое горло сглотнуло, он проследил и за этим.

Мускул дернулся на его челюсти. Шут резко перевел взгляд на окно.

Я сделала то же самое, быстро доедая свою еду.

— Хрупкие вещи и свирепые вещи, — пробормотал он, тени от капель дождя покрывали его лицо, свет свечи освещал остальную часть.

— Нику... — Я не осмелилась закончить, потому что эта история принадлежала шуту. Я была в шаге от того, чтобы узнать правду, но если бы я сделала малейшую ошибку, я бы ее не узнала.

Поэт снова скользнул взглядом ко мне.

— Вот сказка о добром ребенке, который любит сочинять песни, шептаться с дождем, слизывать сахар с мизинца и играть в словесные игры. Он видит этот мир и говорит о нем в радужных тонах. Его напарник — весьма требовательный хорек, его любимый цвет — «счастливый оранжевый», он думает, что пылинки — это феи, он съест что угодно, лишь бы там не было начинки, он обожает фауну и людей, и он мухи не обидит. Что еще о нем имеет значение?

— Я не тот фанатик, каким ты меня представляешь.

Он склонил голову, ожидая, что я повторюсь.

— Мама относится ко всем с благосклонностью, — объяснила я. — Она и мой отец учили меня поступать так же.

Это не могло быть новостью для Поэта. Хотя в Осени действовали те же социальные законы, мы относились к прирожденным душам менее сурово, чем другие королевства. Это вряд ли служило нам оправданием, но все знали, что Осень не была жестокой, за исключением вопросов обороны.

Чего Поэт не знал, так это того, что мои родители также воспитали меня без предрассудков. Как и они, я питала отвращение к несправедливости, направленной против тех, кого Осень объявляла своей собственностью. Однако мы озвучивали это только за закрытыми дверьми, оставаясь суровыми на публике, так как мои родители считали, что существует мало вариантов для оспаривания этого вопроса.

Я редко роптала по поводу решений, которые принимали мать и отец. Это было одним из исключений.

— Принцесса, — сухо произнес Поэт. — Это не стихи и не песня. Это не подлежит обсуждению. Если есть хоть малейший шанс, что ты предашь мое доверие, скажи мне сейчас. Я не отношусь к этому шагу легкомысленно.

Я кивнула.

— Я никогда не делаю легкомысленных шагов.

— Разумеется, нет. Иначе бы ты упала.

— Очень смешно.

— Если то, что я тебе расскажу, покинет этот дом, и с головы моего сына упадет хоть один волос, я нанесу ответный удар. Где бы ты ни стояла, я не стану колебаться.

— Эта рифма была случайной? Не могу разобрать.

Он смотрел на меня, его черты лица словно застыли. Но затем его губы дрогнули.

— Мягко говоря, я не в настроении рифмовать.

— Не верю ни на секунду, — заявила я. — Но я верю, что твои угрозы рождены из любви. И тебе тоже придется поверить, что я не мерзавка. Я согласна на твои условия, шут. Будем считать это словесной клятвой.

Мой ответ разомкнул его челюсть. Итак, началось.

Поэт подался вперед, положив руки на бедра. Он рассказал мне о том, как родители бросили его на полуночном фестивале, и о Старой Джинни — женщине, которая зашивала мне ногу. Как она нашла Поэта в колыбели за шатром, вырастила его в этом коттедже, а затем помогла воспитать Нику после