Обман - Наталия Джастер

Поэт разъяснил состояние Нику. Не вдаваясь в подробности, но достаточно, чтобы понять суть.

Воспоминание исказило лицо Поэта.

— Когда Нику было два года, я впервые взял его на полуночный фестиваль. Я никогда не забуду это выражение изумления, оно так ему шло. — Глаза шута остекленели, став отстраненными и полными боли. — Но я отвел взгляд всего на секунду. А когда повернулся, он исчез.

Поэт погрузился глубже в эту сцену, словно его больше не было в комнате.

— Я до сих пор вижу это: пустое место, где должен был стоять мой сын — клочок травы, затененный кем-то, кто опрокидывал кружку. И я ненавижу то, как много времени понадобилось моим проклятым ногам, чтобы сдвинуться с места, а затем я мчался, бежал, бушевал. Фестиваль украл его у меня и не хотел отдавать, и куда бы я ни посмотрел, его там не было. Я сорвал голос, выкрикивая его имя, и я ненавидел этот звук, но еще больше я ненавидел звук того, что он не отзывался.

Его рот скривился, словно он проглотил что-то гнилое.

— Фестивали — это великолепие и убожество. Именно там я открыл свою страсть и свой гнев, в этом месте, где художники процветали, а другие страдали. Я позаботился о том, чтобы не показывать Нику эти ужасы, но пока я искал его, я увидел то, что видел уже много раз. С людьми, которых этот мир называет «прирожденными дураками», обращались как с мерзостью. Их заставляли драться, а зрители делали ставки и ликовали, когда противники пробивали друг другу черепа, потому что единственным выбором у пленников было либо использовать свои кулаки, либо лишиться их на плахе.

— Пожилой мужчина, который бормотал что-то себе под нос, пока зеваки еще больше запутывали его, пока он не разволновался и не разнервничался так сильно, что обмочился. И женщина в колодках, в которую швыряли гнилой едой дети, желающие выиграть приз.

В груди защемило. Я видела эти ужасающие картины в своем воображении, как они разыгрывались одна за другой.

Поэт сглотнул.

— В то время я еще не до конца понимал состояние моего сына, но у меня были подозрения. Я представил, что такая судьба постигнет Нику. И несколько минут спустя я нашел его забирающимся на колени к ничего не подозревающей гадалке. Ярость — это слабо сказано, чтобы описать мою реакцию. — Он скрипнул зубами. — Я накричал на сына, напугал его. Он отшатнулся, потому что не понимал, потому что я был мудаком, а не отцом, и понятия не имел, что я, блядь, делаю.

Он покачал головой:

— Нику не разговаривал со мной весь оставшийся день, боясь снова меня разозлить. Признаюсь, меня не раз доводили до предела, но с тех пор я ни разу не повысил на него голос.

Шут вытянул шею в мою сторону.

— Он — мое сердцебиение. Он — мое величайшее достижение. — Он сузил глаза, превратив их в щелки, подобные лезвиям, и его голос разрезал комнату: — Он мой.

У его слов прорезались клыки, смысл которых было трудно не уловить.

Нику был его. А не Короны.

Шут заговорил с низким, смертоносным спокойствием:

— Я говорю это на полном серьезе, Ваше Высочество. Я никому не позволю забрать у меня сына. И пусть никто не смеет говорить, что он дефектный, неполноценный или недостойный только потому, что его разум устроен иначе. Он не заслуживает того, чтобы им владели или высмеивали.

— Главный вопрос заключается в следующем: кто такие дураки? Это сумасшедшие, которые калечат собственную плоть? Те, кто видит то, чего нет? Те, чьи умы блуждают в тумане? Некоторые безумцы действительно склонны к насилию, и их нужно изолировать, чтобы они не причинили вреда другим или себе. Но подземелья — едва ли гуманное решение. Точно так же те, кого наш мир называет «слабоумными» и «простаками», не заслуживают того, что получают — ни одна прирожденная душа не заслуживает. К сожалению, мы сваливаем всех в одну кучу как собственность, потому что все неестественное — это неестественно, как говорят Сезоны.

— Мое мнение? Дурак — это человек, который верит, что славу можно найти на кончике меча, а не на кончике языка. Это человек, который судит с закрытыми глазами. Это люди, которые выдумывают отклонения на основе домыслов и слухов. Это порождение невежества. В этом и заключается жестокая шутка жизни.

— Близость к моим монархам — это благословение и проклятие, понимаешь. Потому что я имею там влияние. Если Корона обожает меня, я смогу убедить их изменить закон. У меня нет претензий к королевским особам, кроме этой единственной вещи, и поэтому у меня к ним тысяча претензий. Им нужны мои истории, но не мой сын.

Его черты окаменели.

— Но когда-нибудь я заставлю их проглотить это. Когда-нибудь именно так все и закончится, ибо я — марионетка, которая держит в руках нити.

Я смотрела на него. Его выступление на пиру очаровало меня, но оно не шло ни в какое сравнение с этой реальностью.

Вопросов было в избытке. «Как», «почему» и «что» его воспитания.

— Марионетка, которая держит в руках нити, — повторила я. — У тебя есть власть, но нет свободы.

— Ты живешь в полулжи, говоришь полуправду, — согласился он.

— И хотя они хотят, чтобы ты был честен, ты не можешь говорить то, что думаешь. Им не нужен настоящий ты. Им нужен лидер, который мыслит так же, как они.

— Ты играешь роль.

— Потому что если нет, они тебя накажут.

Наши взгляды оставались прикованными друг к другу, пригвожденными. Дождь барабанил в окно, а гром раскалывал небо. Прошло немало времени, искушая меня сказать больше, потому что не сдерживаться было освобождающим чувством.

Я вернулась к обсуждаемой теме.

— Нику знает о своем состоянии?

— Ах. — Поэт откинулся на спинку стула. — Мы пытались объяснить ему некоторые вещи, например, расстояние и направление, но безрезультатно. Хотя он запоминает каждое наше слово, в конечном итоге оно теряет для него смысл. Исходя только из этого, мы подозреваем, что он не поймет и остального. Возможно, когда он станет старше, но пока мы с Джинни сосредоточены на том, чтобы дать Нику счастливую жизнь и научить его безопасности, как защитить себя в этом мире. В остальном же он пребывает в счастливом неведении.

Я думала об этом и