Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

не тянула и не спорила, а светилась едва заметно, словно от неё осталась только память. Марья подняла руку и несколько мгновений смотрела на эту тонкую линию с осторожной надеждой.

— Если так пойдёт, скоро от неё останется только плохое воспоминание, — сказала она.

Велеслав стоял рядом, всё ещё мрачный после того, как корневой знак на мельничном колесе треснул и ушёл в воду чёрной жилкой. Он посмотрел на нить и ответил:

— И опыт.

— Не порть хорошую мысль мудростью.

Он ничего не сказал, но в его молчании уже не было прежней ледяной стены. Марья это заметила и сделала вид, что занята заводью. Не хватало ещё признать, что к некоторым его молчаниям начала привыкать.

Фрол тяжело выбрался на край мостка и отряхнул бороду, с которой тут же посыпались тина, мелкая ряска и одна обиженная пиявка.

— Всё, — объявил он. — Договор есть, колесо крутится, люди обещали не сорить, русалка обещала не петь без предупреждения. Можно считать, что вода сегодня проявила редкую терпимость.

— Люди тоже, — буркнул Демьян.

— Люди пока на испытательном сроке.

Марья уже собиралась ответить, что если Фрол будет продолжать в том же духе, испытательный срок введут всем участникам переговоров, когда под мельничным колесом что-то булькнуло. Не как рыба и не как воздушный пузырь. Звук был плотный, мокрый, неприятно знакомый. Вода у основания колеса потемнела, пошла кругами, и на поверхность медленно всплыл кусок свадебного каравая.

Он был почерневший, тяжёлый, набухший от воды. Но не развалился. По мокрой корке тянулись тонкие корневые прожилки, шевелились, как живые, и прямо на глазах складывались в слово.

Правда.

Марья долго смотрела на него. Потом медленно выдохнула.

— Я знала, что свадебная выпечка может быть опасной, но чтобы настолько навязчивой…

Клава немедленно раскрыла мокрую берестяную тетрадку.

— Каравай драматично всплыл! Очень сильный образ для свадьбы у воды!

— Клава, — сказала Марья, не оборачиваясь. — Если ты сейчас запишешь слово «свадьба», я выкину твою тетрадку в заводь.

— Не надо в заводь, — возмутился Фрол. — Мы только договорились, что мусора не будет.

Клава обняла тетрадку и отступила за Меланью. Русалка, похоже, решила, что это подходящий момент для сочувственного вздоха, но Марья повернула голову, и вздох остался неозвученным.

Велеслав подошёл к воде. Кусок каравая качнулся у самого берега, но ближе не подплыл, будто ждал, когда его назовут. Корни на корке дрогнули и потянулись к нити, тонкой линией связывающей Марью и Лешего. Нить вспыхнула, а из глубины заводи поднялся шёпот: не голос Фрола, не пение Меланьи, не болтовня Клавы. Тихий, корневой, будто говорила сама мокрая земля под водой.

— То, что скрыто, держит крепче.

Марья скривилась.

— Отлично. Теперь хлеб ещё и философ.

— Третье испытание, — сказал Велеслав.

Она посмотрела на него резко, хотя и так уже поняла. После общего крова и общего дела осталось то, о чём Яга говорила особенно неприятным голосом. Общая правда. Корневой сон. То место, где нельзя спрятаться за злостью, угрозой, травами или удачно брошенной шишкой.

— Нет, — сказала Марья.

Фрол осторожно поднял палец.

— Это ты кому?

— Всем. Хлебу, воде, обряду, лесу, древним корням и любому, кто сейчас решит, что пора лезть мне в душу без очереди.

Вода у берега тихо вздохнула. Кусок каравая не утонул.

— Боюсь, очередь уже подошла, — произнесла Яга.

Она появилась так, будто всегда стояла на берегу и просто ждала, когда все перестанут шуметь. Воздух рядом с ивой дрогнул, пахнул печным дымом, сушёными травами и яблочной кожурой, и Яга вышла из лёгкого серого марева, опираясь на кривую палку. На лице у неё было выражение женщины, которая пришла не вовремя только потому, что иначе никто бы не понял, насколько она пришла вовремя.

Марья повернулась к ней.

— Вы любите появляться в самые неприятные моменты?

— В приятные меня редко зовут.

— Мы вас сейчас тоже не звали.

— Поэтому я и пришла. Значит, дело важное.

Яга окинула взглядом заводь, мельника, водяного, русалку, Клаву с тетрадкой, Марью и Велеслава. На каравае её взгляд задержался дольше. Улыбка исчезла.

— Справились на удивление не безнадёжно.

— Это у вас похвала такая? — спросила Марья.

— Щедрая. Я могла сказать: «не сгорели, уже хорошо».

— Мы были у воды.

— Ты талантливая девка, Марья. При желании могла бы и воду поджечь.

Печь в старой мельничной пристройке тихо треснула, будто согласилась издалека. Марья решила не уточнять, почему даже печи за пределами Ягиной избушки имеют мнение о её возможностях.

Яга присела у берега и ткнула палкой в мокрый каравай. Корни на нём дёрнулись, но не исчезли.

— Третий узел проснулся. Значит, Корневище тоже почувствовало, что первые два не удержались. Теперь оно будет искать недосказанное. Старые боли. Страхи. Всё, что человек прячет так глубоко, что сам начинает делать вид, будто там пусто.

Марья сжала пальцы.

— Я не собираюсь показывать Велеславу свои страхи.

Яга подняла на неё глаза.

— Не покажешь ему — покажешь Корневищу. Оно смотрит без спроса. А этот хотя бы учится спрашивать.

Велеслав не возразил. Не сказал, что ей придётся. Не произнёс своё обычное «нужно». Просто стоял рядом и ждал, оставляя ей хотя бы видимость выбора там, где обряд давно поджимал стены со всех сторон.

Марья раздражённо отвернулась к заводи. И всё же это молчание действовало иначе, чем раньше. Оно не давило. Не подгоняло. Не пыталось загнать её в правильное решение. Ей было сложнее злиться, когда никто не тянул её за руку.

— Где этот ваш сон? — спросила она наконец.

Яга кивнула на старые корни у воды. Они росли у самого берега, переплетались так густо, что походили на сцепленные пальцы. Часть уходила под землю, часть — прямо в заводь, где вода не отражала небо, а казалась провалом в тёмную глубину.

— Там. Место помнит и людей, и нечисть, и старую границу. На закате войдёте. До того решите, делаете это добровольно или ждёте, пока вас втянут.

— Смотрю, у нас большой выбор. Между плохо и очень плохо.

— Растёшь. Уже различаешь оттенки.

Клава робко подняла руку.

— А свечи для нежности можно?

— Нет, — одновременно сказали Марья, Велеслав, Фрол, Демьян и Яга.

Меланья печально вздохнула.

— А песню для храбрости?

— Тем более нет, — сказала Марья. — После твоей песни я могу согласиться на